сталь и универсам / турбо.

Декабрь перевалил за середину, и в Казань наконец пришёл снег — не тот мелкий, колючий, что только раздражает, а настоящий, пушистый, хлопьями. За ночь город побелел, утром дворники едва успевали расчищать тротуары, и Алёна шла до остановки, проваливаясь в сугробы по щиколотку. Она купила новые сапоги на рынке — высокие, на толстой подошве, тёмно-коричневые. Они не промокали и не натирали, но были тяжёлыми, и к вечеру ноги гудели.

Тимур появлялся в ателье почти каждый день. То приносил цветы — скромный букет хризантем, ставил в вазу на стойке. То забегал с коробкой конфет — «мама передала». Алёна принимала подарки сдержанно, благодарила, но не улыбалась. Тамара подкалывала: «Смотри, Апина, парень старается. А ты как сухарь». Алёна отмахивалась.

Но внутри было странно. Она не привыкла к такому вниманию — без напора, без требований. Тимур не лез с поцелуями, не хватал за руки, не говорил громких слов. Просто был рядом. Приходил, помогал Тамаре донести коробки, подавал пальто клиенткам, шутил с швеями. Галина и Люба были от него в восторге.

— Золотой парень, — шептала Галина. — Апина, ты гляди, не упусти.

Алёна глядела. И не видела в Тимуре того, что искала. Может быть, потому что не знала, что ищет.

В пятницу, перед закрытием, Тимур задержался. Когда швеи ушли, а Надя, как обычно, скрылась в своей комнате, он подошёл к стойке.

— Алёна, — сказал он. — У меня к вам предложение.

— Какое?

— В воскресенье у меня день рождения. Двадцать четыре года. Я приглашаю вас в ресторан. Не в кафе, а в настоящий ресторан — «Волга» на Кремлёвской. Там хорошая кухня, музыка, и я хочу отпраздновать не один.

Алёна подняла голову. Посмотрела на него поверх очков. Он стоял, чуть наклонив голову, с полуулыбкой, но в глазах — лёгкое волнение.

— А твои друзья? — спросила она.

— Будут. Но вы — главная гостья.

— Я не люблю шумные компании.

— Компания будет небольшая. Три-четыре человека. И я. И вы.

Алёна помолчала. Ей хотелось отказать — по привычке, по защитной реакции. Но она вспомнила, как сидела одна в общаге прошлые выходные, перебирая бумаги, пока Рита где-то гуляла. Вспомнила, как смотрела в потолок и думала о том, что никому не нужна.

— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?

— В семь. Я заеду за вами.

— Не надо. Я сама.

— Тогда до воскресенья.

Он улыбнулся и ушёл.

Алёна осталась одна. Она сняла очки, потерла переносицу.

— Что ты делаешь, Апина? — спросила она себя шёпотом.

Ответа не было.

---

Воскресенье выдалось морозным и ясным. Снег скрипел под ногами, и небо было тёмно-синим, почти чёрным, с редкими низкими звёздами. Алёна надела своё лучшее платье — тёмно-вишнёвое, из тонкой шерсти, купленное в комиссионном магазине год назад и ни разу не надетое. Оно сидело по фигуре, подчёркивая талию и скрывая бледность рук. Волосы она распустила — впервые за долгое время, — и они легли на плечи мягкими пшеничными волнами. Очки — конечно, очки. Она не могла без них.

В зеркале общежитского коридора (мутном, в трещинах) она увидела чужую женщину. Красивую? Может быть. Интересную? Наверное. Но не себя.

— Ты выглядишь шикарно, — сказала Рита, выходя из комнаты. — Это ради того парня? Тимура?

— Да.

— Он везучий. Смотри, не обижай его.

— Я не умею обижать. Я умею молчать.

Рита вздохнула и ушла.

Ресторан «Волга» оказался уютным, с живой музыкой — пианино в углу, негромко, почти фоном. Компания Тимура — двое парней и девушка, все приятные, ненавязчивые. Они пили шампанское, ели салаты, горячее, говорили о работе, о фильмах, о всякой ерунде. Алёна почти не пила — боялась потерять контроль. Тимур сидел рядом, иногда касался её плеча, но быстро убирал руку — как будто проверял границы.

После ужина, когда гости разошлись, Тимур предложил прогуляться. Они вышли на набережную Казанки — река замёрзла, и над ней висел туман, подсвеченный редкими фонарями. Было холодно, но Алёна не чувствовала этого. Или не хотела чувствовать.

— Тебе понравилось? — спросил Тимур.

— Да. Спасибо.

— Ты грустная. Всё время грустная. Я вижу.

Она не ответила. Шла, глядя под ноги, на снег, который скрипел.

— Ты не спрашиваешь, почему я пригласил именно тебя, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты не такая, как другие. Ты не притворяешься. Ты не играешь. И мне кажется, что тебе нужен кто-то, кто будет просто рядом. Не лезть, не давить. Просто быть.

Алёна остановилась. Повернулась к нему. В свете фонаря его лицо было молодым, почти мальчишеским, но глаза — серьёзными.

— Тимур, — сказала она. — Ты хороший. Правда. Но я... я не могу дать тебе то, что ты хочешь.

— А что я хочу? — спросил он.

— Не знаю. Но я боюсь, что разочарую тебя.

— Не разочаруешь. Я сам решаю, разочаровываться или нет.

Он взял её за руку — без перчаток, впервые. Его ладонь была тёплой, сухой, надёжной. Алёна не отдёрнула.

— Можно я провожу тебя до дома? — спросил он.

— Да.

Они шли медленно, почти молча. У подъезда он отпустил её руку.

— Спокойной ночи, Алёна.

— Спокойной ночи.

Она вошла в подъезд, поднялась к себе. В комнате было темно — Рита ещё не вернулась. Алёна села на кровать, не раздеваясь.

Она думала о Тимуре. О его тёплой ладони, о его терпении, о том, что он не требовал поцелуя. И о другом — о том, кто никогда не был таким. Кто был резким, холодным, опасным. Кто ушёл к другой.

— Забудь, — сказала она себе. — Его нет.

Она разделась, легла, закрыла глаза.

Перед сном ей показалось, что за окном завывает ветер. Или это выла она — внутри, там, где никто не слышал.

---

На следующий день в ателье зашёл Лёха — с накладными, как всегда. Но лицо у него было странное — встревоженное.

— Апина, — сказал он. — Ты слышала?

— Что?

— Туркин попал в аварию. На своей «шестёрке». Лена с ним была.

Алёна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Но лицо не дрогнуло.

— Он жив?

— Жив. В больнице. Лена — тоже. Но говорят, серьёзно.

— А Грек?

— Грек послал своих. Сказал, пусть лечатся.

Алёна кивнула, взяла накладные.

— Спасибо, Лёха. Можешь идти.

— Ты не хочешь навестить?

— Нет.

Лёха ушёл. Алёна сидела, глядя в стену.

Она не поедет. Не должна. Он выбрал другую. Пусть она и ухаживает за ним сейчас, в больнице. Пусть.

Она взяла ручку, открыла амбарную книгу.

Цифры плыли.

Она пересчитывала их трижды, пока не поняла — ошибки нет. Ошибка в ней.

Она закрыла книгу, сняла очки, положила голову на руки. Сидела так долго, пока в дверь не постучали.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Вошел Тимур — с цветами, с улыбкой. Увидев её, замер.

— Алёна, что случилось?

Она подняла голову. Глаза были сухими — она не плакала. Но он, кажется, всё понял.

— Ничего, — сказала она. — Работа.

Он поставил цветы на стол, сел напротив, взял её руки в свои.

— Ты врёшь. Но я не буду спрашивать. Я просто побуду здесь.

— Зачем?

— Затем, что тебе не нужно быть одной.

Она не ответила. Но рук не отняла.

Сидели так долго — молча, глядя в окно, где падал снег.