сталь и универсам / турбо.

После того вечера прошла неделя. Дожди в Казани не прекращались — серая пелена затянула небо, и казалось, что город накрыли мокрым одеялом. Алёна ходила на работу в старом плаще, который промокал насквозь, и сушила его на батарее в бухгалтерской комнате. Плащ пах сыростью и машинным маслом — запах, который она ненавидела, но терпела.

Ателье работало в обычном режиме. Надя по-прежнему сидела в своей комнате, редко выходила, но Алёна чувствовала её присутствие — как чужое дыхание за спиной. Тамара, Галина и Люба шили — стрекот машинок заполнял помещение, заглушая разговоры. Алёна ценила этот шум. Он мешал думать.

О Турбо она старалась не думать вообще.

Но Лёха, привозивший накладные, иногда обмолвливался:

— Туркин сегодня с Леной на рынок ездил. Помогал ей с выбором ткани. — Или: — Лена звонила, просила Туркина забрать её с вокзала. Он поехал.

Алёна слушала, кивала, не задавала вопросов. Лёха, видимо, считал, что делает ей одолжение, держа в курсе. Он не знал, что каждое его слово оставляло царапину. Маленькую, но острую.

В среду, в обед, Алёна вышла на улицу — купить хлеба в соседнем магазине. Дождь кончился, но ветер был холодным, пронизывающим. Она застегнула плащ на все пуговицы, поправила очки — стёкла запотели от тепла. Выйдя из магазина, она остановилась как вкопанная.

На другой стороне улицы стояла машина Турбо — тёмно-синяя «шестёрка». Он сидел за рулём, а рядом — на пассажирском сиденье — Лена. Они о чём-то говорили, и Лена смеялась — запрокинув голову, открывая шею. Потом она что-то сказала, и Турбо усмехнулся — не своей обычной холодной усмешкой, а настоящей, почти тёплой.

Алёна смотрела на это, и внутри неё что-то сжалось. Не ревность. Обида? Разочарование? Она не знала. Она знала только, что он никогда так не смеялся с ней. Никогда.

Она развернулась и пошла обратно в ателье, не купив хлеба. Зачем он ей? Она и так сыта.

Вечером, когда ателье опустело, Алёна сидела за столом и пересчитывала выручку. В дверь постучали. Два удара — коротких, неуверенных. Не его.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Вошел Лёха.

— Апина, привет. Я за накладными.

— На столе.

Он взял папку, но не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты чего? — спросила Алёна, поднимая голову.

— Да так... — Лёха помялся. — Ты не спрашиваешь про Туркина.

— Не спрашиваю.

— А зря. Он в последнее время странный. То с Леной пропадает, то мрачный ходит. Грек недоволен.

— Это не моё дело, — отрезала Алёна. — Я бухгалтер, а не психолог.

— Знаю. Но ты же ему... — Лёха не договорил.

— Что — ему?

— Ну, не безразлична. Я вижу. И он видит. Только дурак.

Алёна сняла очки, положила на стол. Посмотрела на Лёху своим близоруким взглядом — глаза без стёкол казались большими, почти детскими.

— Лёха, — сказала она спокойно. — Я не собираюсь обсуждать свою личную жизнь. Тем более с тобой. Забирай накладные и иди.

Лёха вздохнул, кивнул и вышел.

Алёна сидела, глядя на закрытую дверь. Потом надела очки, взяла ручку.

«Работаем», — сказала она себе.

Но цифры не складывались. Она пересчитывала выручку в четвёртый раз, пока не поняла, что ошибки нет. Ошибка была в ней самой — в том, что она не могла сосредоточиться.

Она закрыла амбарную книгу, встала, подошла к окну. За стеклом — тёмный город, редкие огни, мокрый асфальт. Где-то там, среди этих огней, он сейчас с кем-то смеётся, пьёт чай, разговаривает. Не с ней.

«Правильно, — подумала она. — Ему нужна такая, как Лена. Весёлая, открытая, без очков. Не я».

Она провела пальцем по холодному стеклу, нарисовала какую-то закорючку. Потом стёрла.

— Хватит, — сказала она вслух. — Ты сильная. Ты справишься.

Она закрыла ателье, вышла на улицу. Ночь была холодной. Ветер дул в лицо, заставляя щуриться. Она шла к остановке, сапоги стучали по асфальту. Сзади послышались шаги — быстрые, ровные. Она не обернулась.

— Апина, — окликнул Турбо.

Она остановилась. Не поворачиваясь.

— Чего тебе?

— Я хотел... — он запнулся. — Ты сегодня видела меня с Леной?

— Да.

— Это ничего не значит.

— Мне всё равно.

Она пошла дальше. Он догнал, пошёл рядом.

— Апина, посмотри на меня.

Она остановилась, повернулась. В свете фонаря его лицо было бледным, усталым. Под глазами — тени. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей.

— Я не вру тебе, — сказал он. — Лена — просто подруга. Она помогает мне... забыться. Ненадолго.

— Забыться от чего? — спросила Алёна холодно.

— От тебя.

Она усмехнулась — горько, без радости.

— Забывай, — сказала она. — Только не путай забыться и заменить. Меня никто не заменит.

— Я знаю.

— Тогда иди к ней. Ты ей нужен. Она смеётся, трогает за локоть, говорит, какой ты красивый. Чего ты ждёшь?

Он молчал. Смотрел на неё — и в его глазах она видела боль. Такую же, как у себя.

— Я жду, — сказал он, — что ты скажешь мне остаться.

Алёна выдержала его взгляд. Долго, в упор. Потом поправила очки — резким, нервным жестом.

— Оставайся, — сказала она. — Но не со мной. С ней. У меня работа.

Она развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь. Сапоги стучали по асфальту, и этот стук заглушал всё — и его дыхание, и её сердце, которое колотилось где-то у горла.

Турбо не побежал за ней. Стоял под фонарём, глядя вслед. Потом достал сигарету, закурил. Дым растворился в холодном воздухе.

Алёна дошла до остановки, села на скамейку. Троллейбус пришёл через пять минут. Она вошла, села у окна. Город проплывал за мокрым стеклом — размытый, чужой, холодный.

Она достала из кармана плаща яблоко — Тамара сунула утром. Укусила. Кислое, твёрдое.

«Ничего, — подумала она. — Прорвёмся».

Но яблоко было кислым. И слёзы — если бы она умела плакать — тоже были бы кислыми.

Она не плакала. Она смотрела в окно и думала о цифрах. Только цифры не предавали.