сталь и универсам / турбо.

Сентябрь начался с мелкого, колючего дождя — не такого, как в августе, а злого, осеннего. Он бил в стёкла ателье, заставлял швей жаловаться на сырость, и Алёна каждое утро проверяла крышу — не появилась ли новая течь. К счастью, кровельщик из ЖЭКа сделал свою работу хорошо: пятно в углу больше не росло.

Надя вписалась в распорядок ателье быстрее, чем ожидала Алёна. Брюнетка приходила ровно к девяти, садилась в своей комнате, что-то считала, записывала, иногда выходила в зал — поговорить с клиентками, посмотреть на образцы. Она была вежливой, даже приторной, но Алёна чувствовала за этой вежливостью холодный расчёт. Тамара тоже не доверяла новой сотруднице: «Глаза у неё как у хорька. Всё высматривает». Алёна кивнула, но ничего не сказала. Молчать было безопаснее.

Турбо за эти недели появлялся дважды. Оба раза — по делу: привозил накладные, забирал отчёты. Разговаривали сухо, по-деловому. Он не задерживался на чай, не садился на свой любимый стул у окна. Просто входил, клал папку, брал другую и уходил. Алёна не провожала его взглядом — по крайней мере, он этого не видел.

Но однажды вечером, в середине сентября, случилось то, что она не могла предусмотреть.

Было около девяти. Ателье закрылось час назад — Тамара, Галина и Люба ушли, Надя отпросилась раньше, сославшись на головную боль. Алёна осталась одна, чтобы пересчитать выручку и подготовить отчёт для Грека. Она сидела за столом, сняв очки, — глаза устали, стёкла только увеличивали напряжение. Перед ней лежали стопки купюр — десятирублёвки, трёшки, мелочь. Она пересчитывала их в третий раз, потому что не могла сосредоточиться.

В дверь постучали. Коротко, три удара.

Она надела очки, поправила волосы — пучок растрепался.

— Войдите.

Вошел Турбо. Без куртки, в чёрной футболке и джинсах, кроссовки в грязи. За окном моросил дождь, и его волосы были влажными. Он держал в руках какой-то конверт.

— Грек просил передать, — сказал он, кладя конверт на край стола. — Деньги за сентябрь.

— Положи в сейф, — ответила Алёна, возвращаясь к деньгам. — Код тот же.

Он не двинулся с места. Стоял, глядя, как она пересчитывает купюры.

— Помочь? — спросил он.

— Я сама.

— Ты пересчитываешь в третий раз. Значит, ошибаешься.

Она подняла голову. Взгляд — острый, раздражённый.

— Я не ошибаюсь.

— А я вижу. Ты перебираешь одну и ту же стопку уже минут пять. Ты устала. Дай я.

Он подошёл, сел напротив, протянул руку к деньгам. Алёна хотела возразить, но не стала — потому что он был прав. Она устала. Не столько от цифр, сколько от этой бесконечной игры в холодность.

Турбо пересчитал быстро — движения уверенные, пальцы цепкие. Через минуту он подвинул к ней листок с итоговой суммой.

— Проверь.

Она проверила. Всё верно.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Он не уходил. Сидел, положив руки на стол, и смотрел на неё. Алёна чувствовала его взгляд — тяжёлый, неотступный. Поправила очки, хотя они не сползали.

— Что ты хочешь, Валера? — спросила она.

— Чтобы ты перестала врать.

— О чём?

— О том, что тебе всё равно.

Она сняла очки. Без них его лицо стало мягче, не таким резким. Но в глазах — сталь.

— Допустим, мне не всё равно. И что? — спросила она. — Ты нарисуешь мне красивую жизнь? Уйдёшь из группировки? Откроешь сеть автомагазинов? Женишься?

— Ты же знаешь, я не умею врать.

— Вот именно.

Она встала, подошла к окну. За стеклом — тёмный город, мокрые крыши, редкие огни. Прижалась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза.

— Валера, — сказала она, не оборачиваясь. — Я боюсь не того, что ты умрёшь. Я боюсь, что ты не умрёшь, но станешь другим. Или я стану другой. Мы привыкнем друг к другу, и однажды ты посмотришь на меня и увидишь не меня, а то, что тебе удобно. А я — то же самое. И мы разойдёмся. А будет поздно.

— Поздно для чего?

— Для всего.

Он подошёл сзади. Она услышала его дыхание — ровное, спокойное. Он не касался её.

— Апина, — сказал он тихо. — Я не умею думать о будущем. Я умею только сейчас. Сейчас я здесь. Ты здесь. Этого достаточно.

— Недостаточно.

— А что достаточно?

Она повернулась. Они стояли лицом к лицу — близко, слишком близко. Она видела каждую чёрточку: шрам над бровью, веснушки на переносице, серые глаза, которые сейчас казались почти чёрными. Он смотрел на неё — и в этом взгляде не было холода.

— Не знаю, — прошептала она.

— Я тоже не знаю. Но мы можем попробовать узнать.

Она не ответила. И тогда он сделал то, чего не делал никогда — медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, наклонился и поцеловал её.

Это был не тот быстрый, жёсткий поцелуй, который она воображала. Тёплый, почти робкий. Его губы — сухие, шершавые — прижались к её губам — мягким, пухлым, без помады. Она замерла на секунду, потом закрыла глаза и ответила — неуверенно, но без страха.

Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, выбившихся из пучка. Он целовал так, как всё делал в жизни — без лишних нежностей, но с полной отдачей. Алёна чувствовала, как дрожит его рука — едва заметно, но она чувствовала.

Когда они отстранились, он не отпустил её. Стоял, глядя в её глаза — влажные, расширенные.

— Вот так, — сказал он хрипло.

— Так, — повторила она.

Она нашарила очки на столе, надела. Мир снова стал чётким. И его лицо — тоже.

— Валера, — сказала она. — Это ничего не меняет. Ты знаешь.

— Знаю. Но теперь хотя бы не вру.

Он убрал руку, сделал шаг назад. Взял конверт, открыл сейф, положил деньги. Закрыл, провернул колёсико.

— Завтра я приеду с накладными, — сказал он. — Ты проверишь.

— Проверю.

— И... — Он запнулся. — Я не буду говорить, что это было. Если ты не хочешь.

— Не буду.

Он кивнул и вышел.

Алёна осталась стоять у окна, глядя на пустую улицу. Дождь кончился. Небо очистилось от туч, показались звёзды — редкие, далёкие.

Она прикоснулась пальцами к губам. Они всё ещё хранили его тепло. Его вкус — горьковатый от табака, жёсткий, чужой и такой желанный. Она провела пальцами по щеке, по шее — везде, где он касался. Ей казалось, что на коже остались невидимые отпечатки — его рук, его губ. Следы, которые не смыть водой.

«Вот так, — подумала она. — Он оставил на мне свой след. И я не знаю, пройдёт ли он когда-нибудь».

Она закрыла ателье, вышла на улицу. Ночь была влажной, пахло мокрыми листьями и бензином. Она шла к остановке, и её губы всё ещё горели.

«Ничего не изменилось, — сказала она себе. — Он — боец. Я — бухгалтер. Между нами — пропасть».

Но пропасть стала чуть уже. И на дне её теперь что-то лежало — тяжёлое, тёплое, его.