сталь и универсам / турбо.

После того разговора в гараже прошло две недели. Две недели, в течение которых Алёна не видела Турбо ни разу. Он не звонил, не присылал записок, не передавал документы через Лёху — просто исчез. Исчез так, как будто его и не было. Как будто всех тех вечеров в ателье, разговоров о Высоцком, смет для автомагазина и его рук, гладивших её волосы в темноте, — ничего этого не случалось.

Алёна убеждала себя, что так лучше.

Она сидела в своей бухгалтерской комнате на Баумана, залитой июньским солнцем, и перебирала накладные. За окном было жарко — градусов под двадцать пять, редкое тепло для начала лета в Казани. Тополиный пух летал в воздухе, забивался в форточку, оседал белыми хлопьями на подоконнике. Алёна чихала от него — каждый год одно и то же, аллергия, которую она лечила дешёвыми таблетками из аптеки на углу.

Тамара сегодня была в ударе — шила брюки для постоянной клиентки, женщины с трудным характером и толстым кошельком. Машинка стрекотала без остановки, из швейной доносились обрывки песен — Тамара любила напевать «Очи чёрные», когда работа шла хорошо. Алёна слушала этот стрекот и пыталась сосредоточиться на цифрах, но цифры не сходились — из-за пустяка, из-за одной копеечной ошибки в прошлом месяце, которую она никак не могла найти.

Она сняла очки, протёрла их. Стекла запотели от жары — кондиционеров в ателье не было, и воздух стоял тяжёлый, спёртый. Волосы, собранные в высокий хвост, выбивались из резинки, прилипали к вискам. Она убрала прядь за ухо, надела очки обратно.

— Апина! — раздался снизу голос Лёхи. — Тут к тебе!

Алёна выглянула в окно. Во дворе стояла знакомая тёмно-синяя «шестёрка», но не Грека — Равиля. Лёха махал рукой, показывая, чтобы она спускалась.

Она нехотя отложила бумаги, спустилась по скрипучей лестнице. На улице было ещё жарче, и асфальт плавился под ногами. Алёна прищурилась — солнце било прямо в глаза, даже сквозь очки.

Равиль стоял у машины, курил. Увидев её, выбросил сигарету, наступил.

— Апина, привет. Садись, поговорить надо.

— О чём?

— О Туркине. Не здесь.

Она помедлила секунду, потом открыла дверь и села на заднее сиденье — не рядом с водителем, дистанция. Равиль сел спереди, повернулся к ней через спинку.

— Ты знаешь, где он сейчас? — спросил он.

— Нет. И мне всё равно.

— Врёшь. — Равиль усмехнулся, но без злости. — Ладно, не хочешь — не говори. Грек просил передать: Туркин в последнее время стал опасным. Лезает на рожон, спорит со старшими, на стрелках ведёт себя так, будто жить надоело. Грек думает, это из-за тебя.

— Из-за меня? — Алёна поправила очки, хотя они и так сидели ровно. — Я его бухгалтер, а не нянька. Если он глупит — это его проблемы.

— Может быть. Но Грек сказал: если Туркин продолжит в том же духе, он его выведет из дела. А это, сама понимаешь, плохо кончится.

Алёна молчала. Она знала, что значит «выведут из дела» в мире, где правят группировки. Не увольнение с завода. Сломанные рёбра, выбитые зубы, а может, и что-то хуже.

— Что вы хотите от меня? — спросила она холодно.

— Поговори с ним. Узнай, что у него в голове. Ты единственная, кто может к нему подойти без охраны.

— Я не психолог. И не друг. Мы с ним работаем — и то с перерывами.

— Апина, — Равиль вздохнул, провёл рукой по коротко стриженным волосам, — ты умная девушка. Ты понимаешь, что если Туркина уберут — это будет проблема для всех. И для тебя тоже. Он твой клиент, вы вместе магазин открываете. Без него ты останешься с долгами и бумагами.

Алёна почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Не любовь — досада. Она не хотела снова впутываться в его дела. Но Равиль был прав: от Турбо зависели и её деньги, и её время, и репутация. Если с ним что-то случится, автомагазин придётся закрыть, а она потеряет и вложенные усилия, и будущие проценты.

— Где он? — спросила она.

— Вечером будет на старом складе у Грека. Сказал, приедет за фурнитурой.

— Передайте ему, что я буду в ателье до восьми. Если захочет поговорить — пусть приходит. Не захочет — его право.

Равиль кивнул, завёл машину.

— Спасибо, Апина.

— Не за что. Я делаю это не для вас. Для себя.

Она вышла, хлопнула дверью и пошла обратно в ателье, не оборачиваясь. За спиной взревел двигатель, и «шестёрка» укатила, оставив после себя запах бензина и гари.

---

До восьми оставалось три часа. Алёна работала, как заведённая — пересчитывала накладные, заполняла налоговые бланки, принимала клиентку, которая никак не могла выбрать цвет ниток для зашитых брюк. Она была вежливой, деловитой, но внутри всё кипело. Она злилась на Турбо за то, что он заставил её снова думать о нём. Злилась на Грека, который переложил на неё чужие проблемы. Злилась на себя — за то, что согласилась.

Тамара к шести ушла — у неё сегодня был день рождения сына, и она торопилась. Алёна осталась одна. Выключила швейные машинки, проверила замки, поднялась в бухгалтерскую комнату. Села за стол, положила перед собой чистый лист бумаги и написала крупными буквами: «ПЛАН РАЗГОВОРА».

Под ним — коротко:

1. Выяснить, почему он рискует.
2. Предложить помощь (если нужно).
3. Обозначить границы: я — бухгалтер, не психотерапевт.

Она посмотрела на эти пункты и поняла, что они бессмысленны. С Турбо нельзя разговаривать по плану. Он говорит то, что думает, и ждёт того же. Планы его бесят.

Она скомкала лист, бросила в корзину.

В двадцать минут девятого раздался стук в дверь. Не тот, которым стучат клиенты — вежливый, нерешительный. Короткий, жёсткий, как удар. Алёна узнала эту манеру.

— Открыто, — сказала она, не вставая.

Турбо вошёл. Он был в чёрной футболке, джинсах, кроссовках. Волосы нечёсаные, под глазами — тени, на скуле свежая царапина. Заживающая, но ещё не затянувшаяся. Он не курил — просто стоял на пороге, засунув руки в карманы, и смотрел на неё. Взгляд — холодный, оценивающий. Без тепла.

— Равиль сказал, ты хочешь поговорить, — произнёс он.

— Не я хочу. Грек хочет. Он думает, что ты дурак и скоро себя угробишь.

— Грек пусть думает. Я сам за себя решаю.

— Вот именно. Решаешь. Только твои решения влияют на других. Например, на меня. Если тебя посадят или убьют, магазин встанет. Я потратила на него два месяца жизни и полторы тысячи своего времени. Я не хочу терять вложения.

Турбо усмехнулся — криво, неприятно.

— О деньгах беспокоишься? О бизнесе? А о себе?

— О себе я всегда беспокоюсь. В отличие от некоторых.

Он вошёл в комнату, сел на стул у окна — тот самый, на котором сидел всегда. Откинулся на спинку, положил ногу на ногу. Смотрел в потолок.

— Ты злая, — сказал он.

— Я уставшая. От твоих качелей. То ты добрый, то злой. То рядом, то далеко. Я не умею с этим работать. Я бухгалтер, а не акробат.

— А я не умею по-другому. Привык.

— Тогда привыкай. Или мы общаемся только по бумагам — и ты не трогаешь меня своими проблемами, или ты ведёшь себя как взрослый человек и берёшь ответственность за свои слова.

Он повернул голову, посмотрел на неё. В полумраке комнаты его глаза казались почти чёрными.

— А если я не хочу выбирать?

— Тогда выбираю я. — Алёна встала, подошла к окну, встала спиной к нему. — С завтрашнего дня я передаю твои дела другому бухгалтеру. Знакомая девушка из института, хорошая, аккуратная. Она будет вести магазин. А я — только ателье и Грека.

— Ты не сделаешь этого.

— Почему?

— Потому что ты вложила в меня не только деньги.

Она обернулась. Лицо её было спокойным, почти безразличным, только пальцы чуть дрожали — она спрятала их в карманы юбки.

— Ты переоцениваешь свою значимость, Туркин.

Он услышал фамилию — не кличку, не «Валера». Туркин. Как чужой. Это его задело — она заметила по тому, как напряглись его скулы.

— Ладно, — сказал он. — Делай как хочешь. Я не держу.

Он встал, надел куртку (хотя было жарко), поправил воротник. На пороге задержался, не глядя на неё.

— Апина, — сказал он. — Ты не права.

— В чём?

— В том, что я переоцениваю. Я вообще никогда ничего не переоцениваю. Я смотрю на вещи так, как они есть. А они есть — я без тебя не справлюсь.

Он вышел. Алёна осталась стоять у окна, глядя, как его фигура удаляется по вечерней улице. Свет фонарей падал на его плечи, делая их шире, чем они были. Он не обернулся.

Она подождала минуту, потом села за стол, взяла ручку. Рука дрожала — она заставила её успокоиться.

«Пункт первый, — написала она в новой тетради. — Отказаться от ведения дел Туркина. Причина — конфликт интересов. Срок — завтра».

Она перечитала, подчеркнула.

И не смогла заставить себя позвонить знакомой из института.

---

На следующий день Турбо не пришёл. И через день — тоже. Алёна вела его дела по инерции — отправляла декларации, пересчитывала налоги, заказывала запчасти у оптовика. Через Лёху она передавала ему папки с документами, и Лёха приносил обратно — с пометками на полях, сделанными неуклюжим, крупным почерком. Турбо писал немного, но по делу: «Товар пришёл, оплачено», «Накладная № 14 — ошибка в цене», «Спасибо».

Последнее слово — «спасибо» — она перечитывала пять раз, пытаясь понять, что за ним стоит. Благодарность за работу? Или за то, что она не ушла? Или просто вежливость, которой его научили в колонии?

Она не знала. И решила не гадать.

Жара стояла невыносимая. Июнь в Казани — это пыль, духота, редкие грозы, которые не охлаждают, а только делают воздух влажным и липким. Алёна ходила в лёгкой блузке и юбке-карандаш (купила в комиссионном магазине за двенадцать рублей, считала удачной покупкой), волосы распускала, чтобы проветривалась шея. Очки то и дело запотевали от жары, и она носила с собой специальную салфетку — протирала их раз в час.

Тамара посматривала на неё с сочувствием, но молчала. Остальные швеи — Галина и Люба — тоже не лезли. В ателье царила рабочая атмосфера: стрекот машинок, шелест ткани, редкие разговоры о заказах. Алёна ценила эту предсказуемость. Здесь не было места личным драмам.

Однажды, в середине июня, в ателье заявился Грек. Без предупреждения, без охраны — один. Алёна удивилась: Грек редко ходил без Лёхи.

— Апина, — сказал он, садясь на стул. — Я насчёт Туркина.

— Опять, — вздохнула она.

— Не опять, а снова. — Грек был серьёзен, даже мрачен. — Вчера он полез на стрелку с «Перваками» без приказа. Чуть не застрелили. Спасло чудо — и то, что он быстрый.

Алёна почувствовала, как холодок пробежал по спине, но лицо не дрогнуло.

— Это не моё дело.

— Твоё. Потому что он это делает из-за тебя.

— Из-за меня? — она поправила очки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Я его бухгалтер. Я не давала ему повода лезть под пули.

— Апина, не прикидывайся дурочкой. Ты умнее. Он сохнет по тебе. А ты его отшила. Вот он и дуркует.

Алёна молчала. Внутри всё кипело — от несправедливости, от злости на Турбо, на Грека, на себя.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила она ледяным тоном. — Переспала с ним? Сказала, что люблю? Поверьте, от этого он умнее не станет.

Грек усмехнулся — невесело.

— Я хочу, чтобы ты поговорила с ним. Не как бухгалтер. Как женщина. Скажи ему, чтобы он взял себя в руки. Или уходил из дела. Эти качели никому не нужны.

— Я не умею говорить как женщина. Я умею говорить как Апина. Если это подходит — я поговорю. Если нет — ищите другую.

Грек посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Говори как Апина. Только сделай так, чтобы он услышал.

Он ушёл. Алёна осталась одна. Она сняла очки, потерла переносицу — пальцы оставили красные следы на бледной коже. Потом надела их обратно.

«Поговорить как женщина, — подумала она с горечью. — А что это значит? Плакать? Умолять? Обещать, что всё будет хорошо?»

Она не умела ни того, ни другого. Она умела только одно: говорить правду. Как бы больно она ни была.

Она взяла телефонную трубку, набрала номер — тот самый, экстренный, который Турбо дал ей давно, ещё до всех этих качелей. На том конце ответили после третьего гудка.

— Слушай, — сказала она, когда он подошёл. — Завтра в восемь вечера. В ателье. Приходи.

— Зачем? — спросил он тем же ровным, ничего не выражающим голосом.

— Поговорим. Как женщины с мужчиной. — Она почти выплюнула эти слова. — Грек просил.

— Приду, — сказал он после паузы. И повесил трубку.

Алёна положила трубку, посмотрела в окно. За стеклом пролетал тополиный пух — белый, лёгкий, бесполезный.

«Завтра, — подумала она. — Завтра я скажу ему всё, что думаю. А потом — будь что будет».

Она закрыла ателье, пошла на остановку. На улице было душно, и сапоги (она всё ещё носила осенние — летние не купила) натирали ноги. Она сбавила шаг, чтобы не натереть мозоль.

В голове крутились фразы, которые она скажет завтра. Короткие, рубленые, как его любимые команды. Без лишних чувств.

«Ты ведёшь себя как идиот. Если хочешь умереть — умирай в другом месте. Не рядом со мной».

«Я не твоя мать, не твоя жена, не твоя спасительница. Я твой бухгалтер. Или ты это запомнишь, или я уйду».

«Хватит меня втягивать в свои драмы. Решай свои проблемы сам».

Она повторяла эти фразы, как заклинания, и верила, что завтра сможет их произнести. Не дрогнув. Не заплакав. Не показав, что на самом деле ей больно — от его молчания, от его риска, от того, что он мог погибнуть, а она бы ничего не узнала.

— Ты сильная, Апина, — сказала она себе шёпотом. — Ты справишься.

И пошла дальше, не оборачиваясь.