сталь и универсам / турбо.

Восемь вечера. Ателье на Баумана опустело ровно в семь — Тамара, Галина и Люба ушли, даже не спросив, остаётся ли Алёна. Может, почувствовали что-то по её лицу: напряжённые скулы, поджатые губы, взгляд сквозь очки — острый, как лезвие. Алёна не прощалась с ними — только кивнула, и они исчезли, оставив после себя запах ткани и машинного масла.

Она проверила замки на первом этаже, поднялась на второй, включила настольную лампу — ту самую, зелёную, с абажуром. Свет падал только на стол, оставляя углы комнаты в густой тени. Алёна села, положила перед собой чистый лист бумаги и ручку. Не для записей — для того, чтобы занять руки. Очки поправила, хотя они и так сидели идеально — привычка, нервная, которую она ненавидела в себе.

Ждать пришлось недолго. Турбо пришёл без четверти восемь — раньше, чем она ожидала. Он не постучал, просто открыл дверь и вошёл. Шаги его были бесшумными — Алёна услышала только скрип половицы у порога. Она не подняла головы, продолжала смотреть в лист бумаги, на котором ещё ничего не было написано.

— Закрой дверь, — сказала она.

Он закрыл. Остался стоять у стены, не садясь. Без куртки — в одной футболке, чёрной, выцветшей на плечах. Волосы нечёсаные, на скуле — новая царапина, не та, что была в прошлый раз. Свежая, ещё не затянувшаяся. Он не смотрел на неё — смотрел в окно, за которым темнело июньское небо.

— Грек сказал, ты чуть не погиб, — начала Алёна, не поднимая глаз.

— Грек много говорит.

— Он твой старший. Ты должен его слушать.

— Я слушаю. Но не всегда.

— Это заметно.

Она подняла голову. Через стёкла очков его лицо казалось размытым, нечётким — она специально не протирала их, чтобы видеть не резкость, а общую картину. Так было легче — не замечать деталей, которые могли её разжалобить.

— Зачем ты полез на стрелку без приказа? — спросила она.

— Там были свои. Я не мог не пойти.

— Свои? Ты про кого?

— Про парней, с которыми рос. Их «Перваки» зажали в подворотне. Я подъехал, разнял.

— И чуть не получил пулю.

— Не получил.

— Повезло.

— Не везение. Я быстрее.

Алёна усмехнулась — сухо, без тепла.

— Самоуверенность убьёт тебя быстрее, чем чужая пуля.

Турбо наконец повернулся к ней. В полумраке комнаты его глаза блестели — холодные, как сталь. Он смотрел на неё в упор, не моргая.

— Ты поэтому меня позвала? Чтобы прочитать лекцию о технике безопасности?

— Я позвала тебя, потому что Грек попросил. Если бы не он — мы бы не разговаривали.

— А если бы ты сама захотела?

— Я не хочу. — Она произнесла это спокойно, даже равнодушно. — Я хочу, чтобы ты прекратил вести себя как подросток. Ты взрослый мужчина, у тебя бизнес, у тебя люди, которые от тебя зависят. А ты рискуешь жизнью ради каких-то пацанов из детства.

— Они не «какие-то». Они мои.

— Твои? А я? — Она сняла очки, положила на стол. Без них его лицо стало мягче, размытее — но она заставила себя не замечать этого. — Я твой бухгалтер. Я вложила в твой магазин время и деньги. Если тебя убьют — я останусь с долгами, с бумагами, с невыполненными обязательствами. Ты об этом думал?

— Нет, — честно ответил он.

— Тогда начни. Прямо сейчас.

Турбо подошёл к столу, сел на стул напротив неё. Положил руки на столешницу — крупные, с чёткими венами, с обкусанными ногтями. Алёна смотрела на эти руки — они когда-то гладили её волосы. Сейчас они лежали неподвижно, как оружие на столе.

— Апина, — сказал он. — Я не умею жить по правилам. Я всегда жил по чутью. И пока это работало.

— Пока. Ключевое слово — «пока».

— А что ты предлагаешь? Сесть на цепь? Слушаться Грека как собачка?

— Я предлагаю тебе включить голову. Ты умный, я знаю. Но ты ведёшь себя как дурак.

Он усмехнулся — без злости, скорее устало.

— Ты единственная, кто говорит мне это в глаза. Остальные либо боятся, либо подлизываются.

— Остальные — не я.

— Знаю.

Они замолчали. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой — её можно было резать ножом. Слышно было, как за окном редкие машины проезжают по мокрой мостовой (днём прошёл короткий ливень, и асфальт ещё не просох).

— Валера, — сказала Алёна тихо, без прежней жёсткости. — Я не хочу, чтобы ты погиб. Не потому, что ты мне дорог как человек — потому что ты нужен мне как деловой партнёр. Это эгоистично, но честно.

— Честно — это хорошо, — сказал он. — Я тоже не хочу, чтобы ты пострадала из-за меня. Поэтому, наверное, и держал дистанцию.

— Дистанция не спасёт. Ни тебя, ни меня.

— А что спасёт?

— Не знаю. Может, ничего. Но давай хотя бы не делать глупостей.

Турбо кивнул. Медленно, задумчиво.

— Ты останешься моим бухгалтером? — спросил он.

— Останусь. Но с условиями.

— Какими?

— Ты не лезешь в разборки без приказа старших. Ты не рискуешь жизнью ради сантиментов. Ты слушаешь Грека — хотя бы в том, что касается безопасности.

— Грек не всегда прав.

— А ты — всегда?

— Нет.

— Тогда будем искать компромисс.

Она встала, подошла к окну, повернулась к нему спиной. За стеклом — вечерний город, огни, тени. Она снова надела очки — мир стал чётким, острым, как ей и нравилось.

— Я не буду тебя от чего-то отговаривать, — сказала она. — Ты взрослый. Но если ты решишь снова полезть под пули — хотя бы предупреди меня. Чтобы я успела переписать доверенность на другое имя.

— Жёстко, — сказал он.

— Реалистично.

Он встал, подошёл к ней. Встал рядом — плечом к плечу, но не касаясь. Смотрел в то же окно, на те же огни.

— Апина, — сказал он. — Ты когда-нибудь прощаешь?

— Когда вижу, что человек изменился. А не только обещает.

— Я изменюсь. Может быть.

— Посмотрим.

Она не повернулась к нему. Он не сделал шага вперёд. Так они и стояли — двое, разделённые воздухом, но почему-то чувствующие друг друга.

— Мне пора, — сказал он.

— Да.

Он направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Завтра я привезу накладные по новому товару. Ты проверишь?

— Проверю.

— Спасибо.

Он ушёл. Алёна осталась у окна, глядя на пустую улицу. Где-то вдалеке залаяла собака, загудел троллейбус. Она сняла очки, потерла переносицу.

«Ничего не изменилось, — подумала она. — Он будет рисковать. Я буду злиться. Мы будем делать вид, что нас связывают только бумаги».

Она не знала, плохо это или хорошо. Но знала, что по-другому не умеет.

Она закрыла ателье, вышла на улицу. Ночь была тёплой, пахло пылью и тополем. Она шла к остановке, сапоги стучали по асфальту. Где-то за углом, возможно, он курил, прислонившись к стене гаража. Она не пошла проверять.

«Пусть будет так, — сказала она себе. — Меньше знаешь — крепче спишь».

Но она знала, что спать будет плохо.