сталь и универсам / турбо.

В конце апреля выдался тот редкий вечер, когда дождь лил не переставая — с обеда и до темноты, а потом и всю ночь. Казань утонула в воде, лужи превратились в озёра, троллейбусы встали из-за аварии на линии, и Алёна не могла уехать домой. Она стояла у окна ателье на Баумана, смотрела на потоки воды, стекающие по стёклам, и слушала, как ветер хлопает незапертой ставней на первом этаже.

Турбо пришёл за час до этого — проверить, как Молот (охранник, которого Грек всё-таки поставил) несёт службу. Молот оказался на посту, но уснул, накрывшись газетой. Турбо разбудил его, сказал пару слов, от которых Молот побледнел и ушёл домой — навсегда, как оказалось. С тех пор Турбо остался один. Алёна слышала, как он ходит по первому этажу, проверяет замки, потом поднимается к ней.

— Дождь, — сказал он, входя в комнату. — Троллейбусы не ходят. Я позвоню Греку, он пришлёт машину.

— Не надо, — ответила Алёна, отворачиваясь от окна. — Грек сейчас в Челнах, я слышала. Лёха говорил. Не стоит его дёргать.

— Тогда оставайся здесь.

— Ты тоже.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Пожал плечами. Снял куртку, повесил на спинку стула, сел у окна — подальше от её стола, на котором горела лампа.

— Я посижу здесь, — сказал он.

— Я не выгоняю.

Она вернулась к своим бумагам — сводила баланс за апрель. Цифры складывались хорошо: ателье выходило в ноль, а по некоторым статьям даже давало небольшую прибыль. Первый клиент привёл второго, второй — третьего. Тамара шила уже не только вечерние платья, но и простые брюки, юбки, даже мужские сорочки. Дело начинало жить своей жизнью.

Турбо сидел молча. Он не мешал, не задавал вопросов, не сверлил взглядом. Просто был рядом — большое, тёплое, надёжное присутствие. Алёна ловила себя на том, что её рука перестаёт дрожать, когда она знает, что он в соседней комнате. Или в этой же.

Через час она закрыла тетрадь, потянулась — заныла поясница, затекла шея. Сняла очки, протёрла стёкла, надела обратно.

— Я закончила.

— Хорошо, — сказал он.

— Ты не хочешь есть? Я могу сварить чай. У меня есть сушки.

— Хочу.

Она встала, прошла на маленькую кухоньку (бывшую кладовку, где Тамара держала чайник и кружки). Поставила воду на плитку, достала две кружки, насыпала заварки. Турбо подошёл следом — встал в дверях, засунув руки в карманы.

— Ты часто остаёшься здесь одна? — спросил он.

— Когда Тамара уходит — да. Мне не страшно.

— А мне страшно.

Она обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё — без обычной своей жёсткости, скорее устало.

— Чего?

— За тебя. «Перваки» отступили, но это не значит, что они забыли. Ты для них — слабое место Грека.

— Я не слабое место. Я его бухгалтер.

— Для них — всё равно. Баба. — Он поморщился, словно само слово было неприятным. — Прости, но так они думают.

Алёна вернулась к плите, засыпала заварку. Чайник закипел, она залила кипяток.

— У тебя есть план, как сделать так, чтобы они перестали так думать? — спросила она, не оборачиваясь.

— Пока нет.

— Тогда не трать нервы. Будет повод — решим.

Она поставила кружки на стол, села. Турбо сел напротив. Горячий чай пах мятой и медом (Алёна иногда добавляла мёд — экономила сахар). Турбо пил большими глотками, не отрываясь, как будто у него пересохло в горле.

Они молчали. За окном дождь не стихал. Ветер раскачивал фонарный столб, и свет то приближался к окну, то отдалялся. На душе у Алёны было странно — спокойно и тревожно одновременно.

— Валера, — сказала она. — Ты когда-нибудь боялся по-настоящему? Не за себя, за другого?

Он отставил кружку.

— Да. Когда Лену убили. Когда узнал, что она одна дома. Я был в гараже, чинил машину. Пришёл сосед, сказал. Я бежал через весь двор, но было поздно. Там уже скорая стояла.

Алёна опустила взгляд. Ей стало больно — не за себя, за него.

— Прости, что спросила.

— Ничего. Я уже научился с этим жить.

— Как?

— Перестал привязываться. Но с тобой... — он замолчал.

— Что — со мной?

— С тобой не получается.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё в упор — серые глаза, потемневшие от напряжения. В них не было холода. Было что-то другое — то, что она не умела называть.

— Валера, — сказала она тихо. — Я не Лена. Я не умру из-за того, что ты уехал. Я сама могу за себя постоять.

— Я знаю. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Но это не значит, что я перестану бояться.

Дождь за окном усилился — забарабанил по подоконнику, по крыше соседнего гаража. Было слышно, как вода стекает по водосточной трубе — монотонно, убаюкивающе.

— Оставайся здесь сегодня, — сказала Алёна. — На диване. Я постелю.

— А ты?

— А я на стульях. Я маленькая, мне удобно.

— Неудобно. Давай я на стульях.

— Ты большой. Тебе будет больно.

Они смотрели друг на друга. В комнате горела только лампа на столе, и свет падал на лица, создавая глубокие тени. Алёна видела, как блестят его глаза — влажно, напряжённо.

— Давай по очереди, — сказал он наконец. — Сначала ты на диване, я на стуле. Потом разбудишь меня, поменяемся.

— А ты проснёшься?

— Я не сплю, когда надо.

Она кивнула. Он встал, сдвинул два стула у стены — они стояли рядом, образуя нечто вроде лежанки. Алёна постелила на диване старое одеяло (Тамарино), положила подушку.

— Ложись, — сказал он.

Она легла, укрылась с головой, оставив только лицо. Очки сняла и положила на тумбочку. В темноте комната превратилась в набор теней и бликов — от уличных фонарей, от редких фар проезжающих машин.

— Валера, — позвала она.

— М?

— Расскажи что-нибудь.

— О чём?

— О чём хочешь. Что ты любишь.

Он помолчал. Алёна почти видела, как он собирается с мыслями — человеку, который привык к действию, трудно говорить о простых вещах.

— Люблю весну, — сказал он наконец. — Когда снег тает, и воздух становится другим — сырым, свежим. Люблю смотреть, как распускаются листья на тополях.

— И всё?

— Нет. Люблю быструю езду. Когда дорога пустая, и можно выжать из машины всё. В такие моменты я чувствую себя свободным.

— А ещё?

— Ещё? — Он задумался. — Люблю тишину. Когда никто не говорит, и можно просто сидеть и смотреть.

— Как сейчас?

— Как сейчас.

Алёна улыбнулась в темноту.

— А я люблю цифры, — сказала она. — Когда они сходятся, когда баланс — ноль, когда всё правильно. Это как пазл. Удовольствие от того, что мир упорядочен.

— Ты странная, — сказал он.

— Я знаю.

— Это комплимент.

Она повернулась на бок, поджала ноги. Диван был узким, и она чувствовала себя почти как в поезде — свернувшись клубком. Турбо сидел на стульях, вытянув ноги, и смотрел в потолок.

— Спи, — сказал он. — Я посижу.

— Ты не уснёшь?

— Я посплю потом.

Она закрыла глаза. В комнате было тихо — только дождь за окном и его дыхание. Ровное, спокойное. Она слушала его, и постепенно мысли успокаивались, тревоги отступали. Ей казалось, что она слышит его сердце — хотя это было невозможно.

Она заснула. Проснулась от того, что кто-то накрыл её одеялом — она сбросила его во сне. Турбо стоял на коленях у дивана и поправлял край. Увидев, что она открыла глаза, замер.

— Ты спала, — сказал он виновато.

— Уже нет.

— Извини, я не хотел будить.

— Ничего.

Она приподнялась на локте. В комнате было почти темно — лампа погасла (наверное, он выключил, чтобы не мешать), и только уличный свет пробивался сквозь щели в шторах. Она не видела его лица — только силуэт, большой, чёрный.

— Который час? — спросила она.

— Около трёх.

— Ты не спал?

— Нет.

— Ложись. Моя очередь на стульях.

— Не надо. Я посижу.

— Валера, — её голос стал твёрже, — ложись. Иначе я не усну.

Он помолчал. Потом встал, снял футболку — она увидела широкие плечи, тёмные линии татуировок на предплечьях, но в темноте деталей не разобрала. Лёг на диван, вытянувшись во весь рост — диван был ему короток, ноги свисали. Она подвинулась, уступая место, и он оказался рядом. Не вплотную — сантиметров двадцать между ними.

— Не бойся, — сказала она.

— Я не боюсь.

— Тогда закрой глаза.

Он закрыл. Она смотрела на его лицо в полумраке — резкие скулы, шрам над бровью, тёмные ресницы. Он выглядел старше своих лет — может быть, потому что война старит. Или потому что он никогда не был молодым.

— Валера, — прошептала она.

— М?

— Спасибо, что ты здесь.

— Не за что.

Он протянул руку — не к ней, а вдоль дивана, и его пальцы коснулись её пальцев. Легко, почти случайно. Она не отдёрнула. Так они и лежали — рядом, касаясь кончиками пальцев, слушая дождь и тишину.

Утром она проснулась от того, что он уже встал и заваривает чай на кухоньке. За окном брезжил рассвет — серый, мокрый, но обещающий солнце. Алёна села на диване, натянула одеяло на плечи. Очки лежали на тумбочке — она надела их, и мир стал чётким.

— Ты сегодня куда? — спросила она.

— К Греку. Утром. А ты?

— В институт. Потом сюда.

Он принёс две кружки, поставил на стол. Сел на стул, отпил глоток.

— Апина, — сказал он, глядя в кружку, — то, что было ночью... ты не пожалеешь?

— О чём? О том, что мы спали на одном диване? — Она усмехнулась. — Нет.

— Я не о том. Я о том, что мы стали... ближе.

Она посмотрела на него поверх очков.

— Валера, я не умею жалеть о том, что чувствую. А чувствую я, что рядом с тобой мне спокойно. И это странно, потому что ты — человек, от которого должно быть страшно. Но нет.

Он поднял глаза. В них была растерянность — необычная для него.

— Мне тоже спокойно, — сказал он. — И это меня пугает.

— Почему?

— Потому что покой — это когда перестаёшь быть настороже. А если я перестану быть настороже — меня убьют.

— Не убьют, — сказала она. — Я не дам.

Он усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Ты и от пули заслонишь?

— Если надо — да.

Он замолчал. Допила чай, поставил кружку.

— Ладно, — сказал он. — Мне пора.

Он надел футболку, куртку, проверил карманы. На пороге остановился, обернулся.

— Апина, — сказал он. — Ты не бойся. Я буду рядом. Не всегда — но когда смогу.

— Я знаю.

Он ушёл. Алёна осталась одна, допила чай, помыла кружки. Дождь кончился, и в окно заглянуло солнце — робкое, бледное, но живое.

«Странные у нас отношения, — подумала она. — Ни слова о любви. Ни одного поцелуя. А я чувствую, что он мой. И я — его».

Она улыбнулась своим мыслям, надела очки, поправила волосы и пошла открывать ателье.