сталь и универсам / турбо.

Утро после бессонной ночи выдалось серым и промозглым. Дождь, который начался ещё вечером, не прекратился — мелкий, частый, косой. Он барабанил по подоконнику, стекал по стёклам мутными ручьями, и за окном общаги всё было размыто, нечётко — даже с очками.

Алёна встала рано, хотя не спала почти совсем. Она смотрела, как Турбо уходил — бесшумно, крадучись, чтобы никто из соседей не заметил постороннего мужчину, выходящего из комнаты девушки. Он даже не обернулся. Только дверь тихо щёлкнула замком, и его не стало.

Она лежала, глядя в потолок, и перебирала в голове его слова: «Потому что боюсь за тебя». Что это? Обычная осторожность бойца, который не хочет терять ценного бухгалтера? Или что-то большее? Она не знала. Он никогда не говорил о чувствах прямо. Только поступками — каждый раз, когда она оказывалась в опасности, он появлялся рядом. Как тогда на Тепличной. Как сейчас.

В половине восьмого она встала, умылась ледяной водой из-под крана (кипяток в общежитии отключали на профилактику), оделась. Выбрала тёмно-синюю юбку и бордовую водолазку — цвет спокойный, но не сливается с толпой. Волосы собрала в низкий пучок, чтобы не мешали. Очки протёрла особенно тщательно — они то и дело запотевали от влажного воздуха.

Сегодня нужно было ехать в ателье. «Перваки» обещали вернуться — Тамара сказала это вчера. Алёна не была уверена, что Турбо успеет к открытию. Но она решила не прятаться. Если она сейчас покажет страх — они почувствуют слабину и раздавят. Ателье — её детище, пусть и с помощью Грека. Она не позволит какой-то банде с окраины перекрыть ей кислород.

На троллейбусе она доехала до Баумана к девяти. Ателье было закрыто — Тамара, следуя вчерашнему совету, не пришла. Алёна открыла дверь своим ключом (тяжёлый железный, от английского замка), вошла. Внутри пахло пылью, тканью и сыростью. Она включила свет, проверила окна — всё цело. Никто не ломился.

Она села за стойку, положила перед собой чистый лист бумаги и ручку. Написала крупными буквами: «СПИСОК ТОГО, ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ». И замерла. Рука не писала — мысли путались.

Ждать пришлось недолго.

Около десяти утра за дверью послышались голоса — несколько, мужские, уверенные. Алёна встала, поправила очки, одёрнула водолакку. Сделала глубокий вдох.

Дверь открылась без стука.

Трое. Как и говорила Тамара. В кожаных куртках, спортивных штанах, тяжёлых ботинках. Первый — коренастый, с лысеющей головой и золотой цепью на шее. Второй — молодой, худой, с прыщавым лицом. Третий — пожилой, с сединой в усах, но с руками, похожими на лопаты.

— Здорово, красавица, — сказал лысый, оглядывая помещение. — А где хозяин?

— Хозяин — я, — ответила Алёна, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — По какому вопросу?

— По такому, — он подошёл к стойке, опёрся на неё локтями, наклонился к ней. — Твоё ателье стоит на нашей земле. За землю надо платить. Понятно?

— Ателье арендует помещение у города. Городу я плачу. Вам — ничего.

Лысый усмехнулся:

— Ой, какая умная. С очками, да? Всё знаешь? А вот мы тебе сейчас объясним, как жизнь устроена.

Он выпрямился, кивнул прыщавому. Тот сделал шаг к стеллажу с тканью и начал скидывать рулоны на пол — с грохотом, специально медленно, демонстративно.

— Не надо, — сказала Алёна, выходя из-за стойки. — Мы можем договориться. Но так — нет.

— О, договориться? — лысый повернулся к ней. — А сколько ты готова платить?

— Я готова обсудить это с вашим старшим. Не с вами лично.

Прыщавый остановился, посмотрел на лысого. Тот нахмурился — видимо, не ожидал, что девушка в очках будет так разговаривать.

— Ты че, совсем страх потеряла? — спросил он. — Мы здесь хозяева. Пришла наша земля — платишь нам. Две тысячи в месяц. Иначе...

— Иначе что? — раздался голос от двери.

Все обернулись.

Турбо стоял на пороге. В той же куртке, что и вчера, мокрый от дождя, без шапки. Лицо — спокойное, даже расслабленное, но глаза — холодные, как лёд. Сзади него — двое парней, которых Алёна видела на Тепличной: Лёха и ещё один, по кличке Молот.

Лысый попятился.

— Туркин, — сказал он. — Ты че, за неё?

— За неё, — ответил Турбо, не повышая голоса. — И за ателье. Это территория Грека. Уходите.

— А если мы не уйдём?

Турбо сделал один шаг вперёд. Медленно, без угрозы, но с такой уверенностью, что прыщавый и пожилой отступили к стене.

— Тогда я тебя вынесу. Вместе с твоей золотой цепью.

Лысый побледнел. Он знал Турбо — знал, что тот не бросает слов на ветер. Помолчал секунду, потом кивнул своим:

— Пошли.

Они вышли, протиснувшись мимо Турбо и его парней. Лысый на пороге обернулся, бросил Алёне:

— Мы ещё вернёмся.

— Удачи, — сказала Алёна, и в голосе её прозвучала такая холодная ирония, что даже Турбо удивлённо покосился на неё.

Дверь закрылась. Турбо подошёл к Алёне, взял за плечи, посмотрел в глаза.

— Ты в порядке?

— Да. — Она сняла очки — стёкла запотели от волнения и влажного воздуха. Протёрла их, надела обратно. — Ты пришёл вовремя.

— Я пришёл бы и раньше, но дождь.

Она почти улыбнулась. Почти.

— Спасибо.

— Не за что.

Лёха и Молот остались вниду — проверять замки, окна, чёрный ход. Турбо прошёл с Алёной на второй этаж, в бухгалтерскую комнату. Закрыл дверь.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал он, садясь на стул напротив неё. — «Перваки» не успокоятся. Они будут давить на тебя, потому что ты — слабое звено. Женщина, одна, без охраны. Мы поставим сюда человека — каждый день, пока не решим вопрос с ними наверху.

— Не надо, — сказала Алёна. — Я не хочу, чтобы ателье ассоциировалось с бандой. Клиенты испугаются.

— А если они придут и разнесут всё? Или подожгут?

— Тогда я подам в суд.

Турбо посмотрел на неё, как на сумасшедшую.

— В суд? Ты смеёшься?

— Я никогда не смеюсь, когда речь идёт о законе. — Она поправила очки. — Пусть приходят. Пусть ломают. Я всё задокументирую, вызову милицию, составлю акт. «Перваки» не захотят связываться с ментами — у них же нелегальный бизнес.

Турбо покачал головой.

— Ты наивная, Апина. Милиция с ними заодно.

— Не вся. Я найду нормального участкового.

— И где ты его найдёшь?

— Найду. У меня есть знакомые. Благодаря институту.

Она произнесла это так уверенно, что Турбо замолчал. Он смотрел на неё, и в его глазах появилось что-то новое — не уважение (уважение было и раньше), а что-то вроде восхищения.

— Ты странная, — сказал он.

— Я прагматичная. Есть разница.

— Нет. Странная. Все, кого я знаю, в такой ситуации либо плачут, либо стреляют. А ты — идёшь в суд.

— Потому что я умнее всех, кого ты знаешь.

Он усмехнулся — почти тепло.

— Это точно.

Они помолчали. За окном дождь постепенно стихал, и в просветах туч показалось слабое, бледное солнце. Луч упал на стол, на лист бумаги со словом «СПИСОК», который так и остался недописанным.

— Валера, — сказала Алёна.

— М?

— Ты сказал вчера, что боишься за меня. Почему? Правду. Не про бухгалтера.

Он долго молчал. Смотрел в окно, на мокрые крыши домов, на редких прохожих с зонтами.

— Потому что ты — единственная, кто не врёт, — сказал он наконец. — Ты не врёшь себе, не врёшь другим. И я... я устал врать. Самому себе. Что мне всё равно. Что я никого не хочу защищать. Что я просто делаю свою работу.

Он повернулся к ней. Серые глаза — холодные обычно — сейчас были тёплыми, почти человеческими.

— Я не знаю, что это, Апина. Может, привычка. Может, что-то ещё. Но когда я рядом с тобой — я чувствую себя живым. Не бойцом. Живым.

Алёна сняла очки — не потому, что они запотели, а потому что хотела видеть его без стёкол, настоящим. Его лицо расплывалось, но она не нуждалась в чёткости — она видела главное.

— Я тоже, — сказала она тихо. — Я тоже чувствую себя живой, когда ты рядом. И это страшно. Потому что я планирую свою жизнь на годы вперёд, а ты — человек, у которого каждый день может стать последним.

— У всех каждый день может стать последним, — сказал он. — Просто я это знаю точно.

Она встала, подошла к нему. Села на корточки, чтобы быть на одном уровне с его лицом. Посмотрела прямо в глаза — нежно-голубовато-зелёные в обрамлении светлых ресниц — и сказала:

— Тогда не умирай. Хорошо?

— Постараюсь.

Он протянул руку, коснулся её щеки — грубой, шершавой ладонью, мозолистыми пальцами. Она не отстранилась. Закрыла глаза на секунду — почувствовала его тепло, запах дождя и табака.

— Апина, — сказал он.

— М?

— Я... — он запнулся. — Я не умею говорить такие вещи.

— Не говори. Я и так понимаю.

Она открыла глаза. Улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Тогда просто посидим, — сказал он.

— Посидим.

Она вернулась на свой стул. Он остался на своём. За окном проглянуло солнце, и первый весенний луч упал на пол между ними.

Ничего не произошло. Но всё изменилось