сталь и универсам / турбо.

К восьми вечера договор был готов. Но эти «восемь вечера» наступили не сразу — между началом работы и финальной точкой пролегли долгие часы сосредоточенного, почти медитативного труда.

Алёна начала с того, что разобрала документы Грека на три стопки: «нужное», «сомнительное» и «ненужное». «Ненужное» она отложила в сторону — старые квитанции, чеки за 1985 год, какие-то обрывки с записями телефонов. «Сомнительное» — это были ксерокопии договоров с предыдущими арендодателями, где формулировки менялись от месяца к месяцу, словно кто-то нарочно запутывал следы. «Нужное» — собственно, тот самый договор с Петровым, который требовал пересмотра.

Она работала в своей маленькой комнате — той, что называла «кабинетом». В углу тихо гудела печь-буржуйка, подбрасывая в комнату волны сухого жара. Иногда, слишком близко пододвинув стул, Алёна чувствовала, как огонь лижет щёку — и тогда отодвигалась, поправляла очки и продолжала.

На столе, помимо бумаг, стояла кружка с чаем — давно остывшим, потому что она то и дело забывала пить. Рядом — тарелка с сушками, которых она съела только две, и старый механический карандаш, который приходилось точить каждые полчаса. Алёна не любила автоматические ручки — они текли, оставляли кляксы, а карандаш позволял стирать ошибки. А ошибки в договоре были недопустимы.

Первым делом она переписала все пункты договора на чистый лист, пропуская те, что казались ей заведомо незаконными, и добавляя на полях свои пометки: «пункт 3.2 — размыто», «пункт 7 — нет гарантий», «пункт 11 — нужна ссылка на Гражданский кодекс». Потом взяла учебник по предпринимательскому праву (тяжёлый кирпич серой обложки, который она взяла в библиотеке института и ещё не вернула — просрочка была уже неделя, но она надеялась, что никто не заметит) и начала сверять формулировки.

Время от времени она снимала очки — переносица уставала, на коже оставались красные вмятины. Она массировала переносицу кончиками пальцев, щурилась, вглядываясь в размытый мир за окном. За окном — снегопад. Не тот, который был утром, а вечерний, размеренный. Снежинки падали неторопливо, кружились под фонарями, ложились на подоконник тонким слоем. Алёна любила смотреть на снег без очков — тогда он превращался в мягкое, пушистое марево, в котором исчезали острые углы города.

Но отдых длился недолго. Через пару минут она снова надевала очки, и мир обретал чёткость — вместе с ним возвращалась ответственность.

В половине шестого Лёха принёс ей старую печатную машинку «Оптима» — громоздкую, зелёную, с запахом машинного масла и пыли.

— Грек сказал, ты умеешь печатать? — спросил Лёха, поставив машинку на свободный угол стола.

— Нет, — честно ответила Алёна. — Но научусь.

Лёха хмыкнул и ушёл.

Она научилась. Быстро, потому что другого выхода не было. Вставлять бумагу, крутить валик, ставить рычаг на нужную букву, ударять по клавишам с такой силой, чтобы литеры оставляли чёткий след. Первые десять минут она печатала со скоростью три буквы в минуту и постоянно сбивала строки. Пальцы путались, указательный то и дело попадал не на ту клавишу, и приходилось заклеивать ошибку маленьким белым квадратиком корректора (Лёха дал и корректор — старая, подсохшая баночка). Но к седьмому часу вечера она уже уверенно стучала по клавишам одним-двумя пальцами, глядя то на черновик, то на валик.

Глаза жгло. Она отодвинула машинку, достала из кармана пальто (висело на крючке у двери) маленькое зеркальце — простое, без оправы, с царапинами на амальгаме. Посмотрела на себя: бледная, волосы выбились из хвоста, очки чуть съехали набок, губы пересохли. Она облизала их — пухлые, без помады, чуть потрескавшиеся от сухого воздуха. Поправила очки, убрала выбившуюся прядь за ухо и вернулась к работе.

В половине восьмого она позвонила юристу — тому самому, из горисполкома. Грек дал его номер заранее, предупредив: «Скажешь, что от меня. И что он должен помочь. Но не наглей». Алёна набрала номер из телефона-автомата на первом этаже цеха (Грек держал его для связи, потому что мобильных тогда не было, а стационарный ставить не хотел — «менты прослушивают»). Трубку сняли после третьего гудка.

— Алло? — голос прокуренный, усталый.

— Здравствуйте, меня зовут Алёна. Я от Николая Грекова. У меня вопрос по договору аренды.

— А, от Грека, — юрист вздохнул. — Давай, дочка, выкладывай. Что там у тебя?

Она выложила. Чётко, по пунктам: проблема субаренды, неопределённость с коммунальными платежами, отсутствие права выкупа, спорный пункт о неустойке. Юрист слушал, иногда перебивал: «так», «не так», «это фигня, а вот это — серьёзно». В конце концов он продиктовал ей правильные формулировки — три абзаца, которые нужно было вставить в договор. Алёна записала их на клочке бумаги карандашом, потом перечитала, переспросила про один пункт, уточнила запятую.

— Слушай, дочка, — сказал юрист на прощание. — Ты не боишься с Греком работать? Он человек непростой.

— Я боюсь только голода и безграмотности, — ответила Алёна. — С Греком мне не грозит ни то, ни другое.

Юрист хмыкнул и положил трубку.

Она вернулась в кабинет, села за машинку и за час перепечатала договор начисто. Получилось четыре листа, без помарок. Она вынула их из машинки, разложила на столе, чтобы чернила высохли (лента была старая, и буквы отпечатывались жирно, почти рельефно). Потом скрепила скрепкой — той самой, серебристой, из коробки, которую Лёха держал в сейфе вместе с деньгами.

Вот тогда, ровно в восемь, и пришёл Турбо.

Он не постучал — просто открыл дверь и вошёл. Алёна уже привыкла к его манере. Он окинул комнату взглядом — стол, заваленный бумагами, остывший чай, машинку, её саму, склонившуюся над договором. На лице — ни тени эмоций.

— Грек сказал, ты закончила, — произнёс он. — Покажи.

Алёна подвинула листы. Турбо взял их в руки, начал читать. Она наблюдала за ним вполглаза: как его палец, грубый, с обкусанным ногтем, скользил по строчкам, как он чуть наклонял голову, когда доходил до юридических терминов. Медленно, но вдумчиво. Когда он дошёл до середины второго листа, его бровь чуть приподнялась — Алёна заметила эту микродеталь, хотя он старался не подавать вида.

— Хорошо, — сказал он наконец, откладывая листы. — Грек прав: ты умная.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это констатация.

— Я и не принимаю за комплимент. — Алёна встала, потянулась — шея затекла, спина болела. Она взяла со стула пальто (тяжёлое, кожаное, пахнущее морозом), начала надевать. — Мне пора. Последний троллейбус через двадцать минут.

— Я провожу.

— Не обязательно. Ты и так сегодня много времени потратил.

— Я сказал — провожу.

Он взял её за локоть — легко, почти невесомо — и повёл к выходу. Алёна не сопротивлялась. Слишком устала, чтобы спорить.

На улице мороз перевалил за пятнадцать. Снег, который шёл днём, прекратился, и теперь звёздное небо раскрылось над городом — чёрное, глубокое, с редкими низкими звёздами, которые казались осколками льда. Дышать было трудно — воздух обжигал ноздри, и Алёна прикрывала рот воротником пальто. Дыхание вырывалось белыми клубами, оседало инеем на воротнике.

Они шли молча. Турбо — своей ровной, пружинистой походкой. Алёна — чуть сзади, стараясь ступать по протоптанной им тропе. Её сапоги скользили на укатанном снегу, и она то и дело хваталась за его рукав — чтобы не упасть. Он не отдёргивал руку, но и не помогал активно. Просто шёл, позволяя ей держаться.

До остановки было минут десять пешком. Они прошли мимо гаражей, мимо старых тополей, облепленных снегом, мимо единственного работающего фонаря, под которым стояла скамейка с обломанными досками. Снег скрипел так громко, что казалось — кто-то идёт следом. Но никого не было. Только они двое.

— Почему ты согласилась на эту долю? — спросил Турбо, не оборачиваясь.

— Потому что хочу своё дело.

— Своё — с Греком и «Универсамом»?

— С Греком и «Универсамом» — это лучше, чем с ларьком и картошкой. Времена такие. Нужно крутиться.

— А потом?

— Что «потом»?

— Потом, когда накопишь, — он остановился, повернулся к ней. Она тоже остановилась, чуть не налетев на него. В двух шагах — она видела его лицо, освещённое далёким фонарём, резкое, с заострившимися от холода скулами. — Уйдёшь?

Алёна сняла очки — они запотели от дыхания, и она ничего не видела. Протёрла их шарфом — мягким, вязанным мамой. Надела обратно. Теперь его лицо снова стало чётким, почти неприятно реальным.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Я не привыкла загадывать далеко вперёд. Сейчас — я здесь. А завтра — увидим.

— Ты не ответила.

— Потому что нет ответа.

Из темноты вынырнул троллейбус — жёлтый, с заиндевевшими стёклами, гремящий на морозе. Он затормозил у остановки, двери со скрежетом открылись. Алёна шагнула к дверям, но Турбо вдруг взял её за руку — выше локтя, где толстый рукав пальто защищал от холода. Не больно, но настойчиво. Она обернулась.

— Послушай, Апина, — голос его стал тише, почти шёпотом, хотя вокруг никого не было. — Этот мир не прощает ошибок. Если ты решишь уйти — уходи быстро и не оглядывайся. Но пока ты здесь — будь осторожна. Не всем можно доверять.

— Даже тебе? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

Он помолчал. Отпустил руку. Сделал шаг назад.

— Особенно мне, — сказал он и развернулся, уходя назад к цеху. Быстро, почти побежал — только снег взметнулся из-под кроссовок.

Алёна вошла в троллейбус. Внутри было пусто и холодно — отопление не работало, двери хлопали на ходу. Она села у окна, прижала к груди свою авоську с тетрадями и новым, перепечатанным договором. Смотрела в окно на удаляющуюся фигуру Турбо — высокую, прямую, одинокую. Он не обернулся.

Троллейбус качнулся и покатил в темноту.

Алёна откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. За веками всё плыло — от усталости, от напряжения, от странного чувства, которое она не могла назвать. Может быть, страх? Нет, страха не было. Может быть, надежда? Слишком рано.

Она достала очки, сняла их, положила на колени. В таком размытом мире было легче думать.

«Особенно мне», — повторила она про себя. — «Почему „особенно"? Что он хочет этим сказать? Что он опаснее других? Или что он единственный, кто не врёт?»

Вопросы висели в воздухе, как те снежинки за окном — без ответа, без формы, просто белые пятна на чёрном.

Троллейбус дополз до общаги, и Алёна вышла. Ноги затекли, пальцы в перчатках окоченели. Она поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь своим ключом (соседка Рита всё ещё не вернулась), разделась, повесила пальто на батарею. Поставила чайник. Достала из авоськи договор, положила на стол, сверху придавила тяжёлым учебником, чтобы листы не скручивались.

Потом налила кипятку в кружку, добавила заварки, села на кровать, поджав под себя ноги. Грелка с горячей водой (старая, резиновая, купленная ещё мамой) согревала замёрзшие ступни. Алёна пила чай маленькими глотками, глядя в окно на ночной двор.

Где-то там, за пятью остановками, на Тепличной, дом восемь, горел свет в кабинете Грека. И, возможно, Турбо всё ещё был там — сидел в углу, крутил монетку и молчал. Или уже ушёл, растворился в морозной тьме, как привидение.

Алёна допила чай, поставила кружку на тумбочку, надела очки (в комнате было тускло, но она привыкла видеть чётко даже при слабом свете), взяла учебник и открыла на закладке. Нужно было готовиться к зачёту по статистике — через неделю. Она читала абзац за абзацем, но мысли уходили в сторону. Снова и снова она возвращалась к короткой фразе: «Особенно мне».

Она не знала, что это значит — предупреждение или обещание, угроза или признание. Но чувствовала: за этими словами что-то стоит. Что-то, что рано или поздно изменит её жизнь.

Или уже меняет.

Она захлопнула учебник, выключила свет и легла. Спать не хотелось — не спалось. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, на котором трещина всё так же напоминала карту незнакомой страны, и думала.

О Турбо. О Греке. О себе.

«Я не боюсь тебя, Валера, — мысленно сказала она, обращаясь к пустоте. — Я боюсь только одного — что ты окажешься прав. И что однажды мне придётся выбирать. И что этот выбор будет не в твою пользу».

За стеной кто-то громко включил музыку — старый магнитофон «Весна», и заиграла песня «Ласкового мая». Алёна усмехнулась. В общежитии всегда кто-то слушал «Ласковый май». Она перевернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл — тяжёлый, без сновидений, как провал в темноту.

Утром нужно было снова идти к Резо, потом на лекции, потом — снова на Тепличную, к Греку. Рутина. Но теперь в этой рутине появилось нечто новое. Что-то холодное, опасное и одновременно притягательное.

«Турбо», — пронеслось в голове перед тем, как сознание отключилось.

И она улыбнулась — в полусне, сама не зная чему.