сталь и универсам / турбо.

Вторник наступил быстро — даже быстрее, чем Алёна ожидала. После разговора с Греком прошёл всего один день, но ей казалось, что прошла неделя. Она переживала — не от страха, а от предвкушения. Первый раз в жизни у неё была работа, которая могла привести к чему-то большему, чем просто выживание.

Днём она отсидела смену у Резо — ларёк работал с десяти до семи, но Алёна договорилась уходить на час раньше по вторникам, пообещав прийти в субботу на час дольше. Резо, грузин лет пятидесяти с усами, которые он постоянно крутил, посмотрел на неё подозрительно:

— Ты, Апина, куда это намылилась? К парню?

— К репетитору по высшей математике, — ответила она, не моргнув. — Хочу на красный диплом вытянуть.

— Ох уж эти учёные девки, — Резо махнул рукой. — Ступай. Только ключ оставь.

Ларёк Резо стоял на угле улиц Кулагина и Гагарина — проходное место, но не слишком людное. Торговали картошкой, луком, капустой, иногда — если Резо удавалось достать — яблоками и лимонами. Алёна заведовала кассой: принимала выручку, выдавала сдачу продавщице Наде (женщине сорока пяти лет с перманентным запахом перегара и золотым зубом), вела учёт прихода товара. Работа была рутинной, но Алёна делала её безупречно — Резо ни разу не обнаружил недостачи, хотя раньше у него постоянно «пропадали» небольшие суммы.

— Ты железная женщина, — говорил ей Резо. — В хорошем смысле.

К шести вечера Алёна вышла из ларька, накинула пальто и зашагала к троллейбусу. Погода переменилась: дождь кончился, но ветер усилился — холодный, пронизывающий, с тяжёлым запахом первых заморозков. Октябрь сдавал позиции ноябрю. Небо к семи часам было уже чёрным, без единой звезды.

На остановке «Тепличная» она вышла одна. Фонари горели через один, асфальт блестел от вчерашних луж, покрытых тонкой корочкой льда. Она шла осторожно, сапоги скользили. В авоське лежали тетрадь (новая, в клетку, купленная за двадцать копеек), три шариковые ручки и калькулятор «Электроника МК-51» — драгоценность, купленная с рук за двадцать пять рублей у студента, который проиграл её в карты. Калькулятор был тяжёлым, с большими зелёными кнопками и жидкокристаллическим экраном, который мерцал при каждом нажатии.

Дом восемь встретил её той же тусклой лампочкой над дверью. Но сегодня дверь была приоткрыта — внутри шёл какой-то разговор, мужские голоса, один из них возбуждённый. Алёна замерла на пороге, прислушалась. Голоса были незнакомыми. Она постучала — три удара, как в прошлый раз.

Дверь открыла незнакомая физиономия — молодой парень лет двадцати, с жидкой бородёнкой, в спортивной шапке с помпоном. Он оглядел Алёну нахально, с ленцой.

— Ты к кому?

— К Греку. Я его репетитор по математике.

— Чего? — парень не понял. Но тут из глубины коридора раздался голос Лёхи:

— Пусти, Сеня. Это свои.

Парень по имени Сеня нехотя отступил. Лёха вышел, взял Алёну за локоть (легко, не больно) и повёл в кабинет Грека.

— Извини, — сказал он по пути. — Сеня — новенький, не в курсе. Грек уж ему объяснит, что к чему. Проходи.

В кабинете Грека было накурено. Помимо хозяина, там сидели двое мужчин: один — средних лет, плотный, с короткой стрижкой, в хорошем шерстяном пиджаке; второй — молодой, худой, похожий на хорька, с быстрыми глазами. Оба развернулись к Алёне с интересом.

Грек погасил сигарету в пепельнице и сказал, обращаясь к плотному:

— Это Апина. Бухгалтер. Свои люди не обсуждаются. Познакомитесь потом. А сейчас — пройдёмте в цех, я вам всё покажу.

Плотный и худой поднялись, кивнули Алёне — плотный уважительно, худой оценивающе. Алёна ответила коротким кивком. Она уже заметила, что плотный смотрел на неё без похоти, скорее как на деловую единицу — это внушало уважение. Худой же скользнул взглядом по её фигуре, по губам, по волосам — и она мысленно поставила ему минус.

Когда мужчины вышли, Грек сказал:

— Садись. Сейчас Лёха принесёт тетради. Работай в соседней комнате, как договаривались. Если будут вопросы — я здесь до десяти. Чаю нальёшь себе сам.

— Хорошо.

В комнате для работы было чисто — бетонный пол покрашен тёмно-коричневой краской, стены обшиты фанерой, на столе — зелёная лампа под абажуром, которая давала мягкий, приятный свет. Стол был письменный, старый, с чернильными кляксами. Стул — венский, с гнутыми ножками. На подоконнике — фикус в горшке, чахлый, но живой.

Лёха принёс стопку тетрадей, поставил на стол.

— Грек сказал: не спеши. Можешь до часу ночи сидеть, но я потом провожу.

— Мне хватит и двух часов сегодня, — ответила Алёна, садясь за стол и поправляя очки.

— Дело хозяйское.

Он вышел. Алёна осталась одна.

Она сняла пальто — в комнате было жарко от старой печи-буржуйки, которую Лёха протапливал дровами. Под пальто — серая водолазка, облегающая, но не вульгарная. Она закатала рукава до локтей, обнажив тонкие запястья. Очки чуть сползли — она поправила их, поджала губы (полные, без помады, чуть прикушены от напряжения) и открыла первую тетрадь.

Тетради Грека были — без преувеличения — ужасны. Записи вперемешку: джинсы, ткань, фурнитура, «бабки на шабаш», «Седому за турецкий товар», «менты — триста». Цифры прыгали, почерк был неразборчивым, многие страницы — в пятнах от чая и жира. Но Алёна не растерялась. Она аккуратно, со своим педантизмом, начала перелистывать страницу за страницей, делая заметки в своей тетради карандашом — чтобы можно было стирать.

Она работала методично: сначала выписала все статьи расходов (ткань, фурнитура, аренда, зарплата швеям, транспорт, «откаты» и «дани» местным). Потом — доходы (продажа через рынок, оптом челнокам, иногда — предоплата от крупных клиентов). Потом — налоги (те, что платились официально). И в конце — разницу между официальным и реальным оборотом.

За два часа она создала аккуратную, подробную таблицу на двух листах. Всё было чётко, как в учебнике. Она даже обозначила разным цветом: чёрным — легальные доходы, красным — серые, синим — расходы.

Около половины десятого в дверь постучали.

— Апина, — голос Грека. — Можно?

— Заходите.

Грек вошёл, принёс две кружки — с чаем и с сухарями.

— Работаешь? Покажи, что получилось.

Алёна протянула ему свои листы. Грек надел очки для чтения (обычные, аптечные, по три копейки), начал водить пальцем по строкам. Потом поднял глаза:

— Откуда ты знаешь, сколько я плачу «дани» местным? Я это не записывал.

— Я подсчитала косвенно. Вы пять раз упомянули «визит Асхата» и после этого — резкое падение остатка наличных. Разница — две тысячи. Я предположила, что это доля.

Грек отставил чай и внимательно посмотрел на неё. Долго. Молча. Потом покачал головой:

— Ты жуть, Апина. В хорошем смысле. Наша доля — две с половиной, но твоя математика близка.

— Я скорректирую после дополнительной информации.

— Ладно. — Грек отдал листы. — Доработай. Завтра вечером я скажу, устраивает меня или нет. Деньги получишь в пятницу.

— Я и не ждала раньше.

Алёна встала, надела пальто, поправила воротник. Очки сняла, протёрла запотевшие стёкла, надела обратно. Грек смотрел на это движение — аккуратное, продуманное — и что-то понял про неё.

— Апина, — сказал он в спину, когда она уже взялась за ручку двери. — Ты не боишься, что когда-нибудь я попрошу тебя о том, что не входит в твои условия?

Она обернулась. Глаза за очками блестели спокойно, даже холодно.

— Вы человек слова, Николай. Иначе Резо не работал бы с вами столько лет. Я верю в вашу репутацию. Не подведите.

И вышла.

В коридоре Лёха ждал с ключами от машины.

— Проводить?

— До троллейбуса — да. Дальше сама.

Они вышли на улицу. Ночь стала ещё холоднее — морозец ударил неожиданно, вдох обжигал лёгкие. Лужи покрылись прочным льдом, хрустящим под сапогами. Алёна шла быстрым шагом, Лёха — рядом, чуть сзади. Она чувствовала его присутствие — не угрожающее, скорее защитное.

— Ты молодец, — сказал Лёха неожиданно. — Грек редко кого хвалит. А ты за два часа — всё разложила. Я в этих цифрах ни черта не понимаю.

— Это навык, — ответила Алёна. — Как варить борщ или крутить гайки. Ничего особенного.

— Скромная ты, — усмехнулся Лёха. — Тоже редкость.

На остановке никого не было — троллейбус шёл по расписанию с интервалом в двадцать минут, и следующий должен был быть через семь. Лёха стоял рядом, засунув руки в карманы, смотрел в темноту.

— Слышь, Апина, — сказал он вполголоса. — Ты знаешь, какие у нас тут нравы. Девок не любят, кроме своих. Будут тебя проверять — мужики наши, бойцы. Не лезь на рожон. Просто говори: «Я с Греком». И всё.

— А если не поможет?

— Тогда говори: «Я с Лёхой».

— Поняла. Спасибо.

Троллейбус подошёл ровно через семь минут — Алёна засекла по часам. Она прыгнула на подножку, обернулась. Лёха уже уходил назад, к освещённому пятну у дома восемь, и она вдруг заметила, что у него лёгкая хромота — правая нога волочилась чуть-чуть.

«Был в перестрелке, — подумала Алёна. — Война не заканчивается».

В троллейбусе было пусто и холодно — отопление не работало. Она села на деревянное сиденье, прижала авоську с тетрадями к груди и закрыла глаза. Глаза за веками слегка жгло от напряжения — весь день с цифрами, да ещё и эти мелкие столбцы в тетрадях Грека.

Она думала о будущем.

«Если Грек не обманет — через полгода я накоплю на курс английского. Ещё через год — на вечерний факультет МГУ (заочно, переведусь из Казани). Ещё через два — открою собственное дело. Им подпольным не стану. Чистым. Бутик или кафе. И всё — навсегда уйду из этого серого мира».

Она не романтизировала криминал. Она видела в нём только грязь, риск и короткую жизнь. Но пока что этот серый мир платил ей деньги — чистые, ощутимые, которых не давала ни стипендия, ни ларёк Резо. А деньги были трамплином.

Троллейбус скрипел на поворотах, и за окном проплывали спящие пятиэтажки, редкие окна с жёлтым светом, голые деревья. Около одиннадцати Алёна вошла в общежитие, поднялась на четвёртый этаж (лифт не работал уже три года), открыла дверь своей комнаты.

Риты не было — она вернётся в субботу.

Алёна разделась, поставила чайник, достала тетрадь. Перечитала свои записи, внесла пару правок. Потом легла, но не спала — смотрела в потолок, на котором трещина напоминала карту какой-то далёкой страны.

«Если Грек предложит то, что не входит в условия — я уйду. Не раздумывая. Деньги не стоят совести».

Она повернулась на бок, обняла подушку и закрыла глаза. Спать она будет мало — но это не важно.