сталь и универсам / турбо.

На следующий день дождь не прекратился, но изменил характер. Он стал не колючим и горизонтальным, а ровным, методичным — как капельница в больнице. Серое небо висело над Казанью тяжёлой крышкой, и казалось, что город накрыли мокрым одеялом. Алёна вышла из общаги в четверть седьмого — дала себе запас времени, чтобы не спешить.

Она надела то же пальто, ту же водолазку, те же сапоги. Другой одежды у неё было немного — две смены белья, ещё одна юбка, пара свитеров и осенние ботинки на случай, если сапоги промокнут. Она жила скромно, почти аскетично, и это её устраивало. Лишние вещи — лишние заботы. Деньги, которые она экономила на одежде, уходили на учебники и иногда — на нормальную еду (не только гречку и тушёнку).

Очки она протёрла особенно тщательно — мягкой фланелевой салфеткой, которую хранила в отдельном кармашке авоськи. Без очков мир вокруг был мягким, размытым пятном; с ними — острым, почти агрессивно чётким. Ей нравилась эта метафора: очки как инструмент контроля над реальностью.

Волосы она сегодня распустила. Обычно она собирала их в хвост — удобно, практично, не лезут в глаза. Но сегодня, перед важной встречей, она решила, что хвост выглядит слишком по-деловому, почти по-мальчишески. Распущенные волосы — это женственность, мягкость. Она не хотела выглядеть мягкой, но хотела казаться непредсказуемой. Пусть Грек видит в ней женщину, а не только «птичку» с калькулятором.

Волосы, цвета спелой пшеницы, падали на плечи ровными, слегка волнистыми прядями. Они были не очень густыми, но здоровыми — без секущихся концов, без желтизны. Алёна мыла их хозяйственным мылом (дешево и сердито) и ополаскивала настоем ромашки, который делала сама из аптечных цветков. Это была единственная её «косметическая» процедура.

Она прошла через двор общаги — серую девятиэтажку из силикатного кирпича, с облезлой штукатуркой у подъездов. Во дворе — качели без одной доски, грязные скамейки, кусты сирени, которые уже сбросили листву. Дождь барабанил по железному листу, прикрывающему мусорный бак. Алёна подняла воротник пальто, сунула руки в карманы и зашагала к остановке.

Троллейбус номер три пришёл быстро, почти пустой — час пик ещё не начался, или, наоборот, уже закончился. Алёна села у окна, поставила авоську на колени (в ней сегодня были только блокнот и ручка — на всякий случай) и стала смотреть на улицу.

Город плыл за мокрым стеклом. Улица Баумана — пустая, тусклая витрина «Детского мира», вывеска «Цветы» над киоском, который уже закрыт. Потом — мост через Казанку. Река была серой, почти чёрной, с редкими белыми барашками волн. На том берегу — промышленная зона, трубы ТЭЦ-1, дым смешивается с тучами. Остановка «Тепличная» — не центральная, почти окраина. Здесь вместо пятиэтажек — частный сектор, старые деревянные дома с резными наличниками, гаражи, склады и... теплицы. Отсюда и название: когда-то здесь был совхозный комплекс, потом всё разворовали, остались остовы теплиц из поликарбоната и ржавые каркасы.

Дом восемь оказался двухэтажным зданием из красного кирпича, бывшим овощехранилищем. На первом этаже — глухие ворота, на втором — зарешеченные окна. Сбоку — пристройка, с отдельной дверью, над которой горела тусклая лампочка без плафона. Вокруг — ни души, только бродячий пёс рыжей масти копошился в куче листьев у забора.

Алёна подошла к двери, постучала. Три удара — не громко, не тихо, уверенно.

Дверь открыл парень лет двадцати пяти, коренастый, с короткой стрижкой «ёжик». Он оглядел её с головы до ног, задержался на очках, потом на груди (быстро, оценивающе — «девка, а не мент») и коротко кивнул:

— Апина?

— Она самая.

— Проходи.

Внутри было тепло и пахло машинным маслом, кожей и недавно выкуренным «Беломором». Алёна оказалась в коридоре с бетонным полом, стены обшиты фанерой, по углам — ящики из-под инструментов. Парень провёл её мимо одной двери, мимо второй — и открыл третью, самую дальнюю.

— Заходи. Грек ждёт.

Кабинет Грека оказался на удивление обычным — письменный стол, два стула, сейф в углу (советский, зелёный), на стенах — календарь с корабликом за 1987 год и портрет Высоцкого, вырезанный из журнала. На столе — пепельница, полная окурков, початая бутылка «Боржоми», гранёный стакан и стопка тетрадей в клетку.

Грек сидел за столом, читал что-то в толстой папке. Он поднял голову, когда Алёна вошла, и усмехнулся:

— Аккуратна. Семь ещё нет, а ты уже здесь.

— Я не опаздываю и не прихожу рано. Только вовремя.

— Вовремя — это когда договорились, — Грек отложил папку, жестом указал на стул напротив. — Садись. Чай будешь?

— Буду.

Грек крикнул в коридор: «Лёха, чай!» — и повернулся к Алёне. Теперь он разглядывал её внимательнее, чем вчера. Заметил очки (хорошие, не базарные — немецкая оптика, «Карл Цейсс»), заметил распущенные волосы (вчера были в хвосте, сегодня — нет, играет?), заметил пухлые губы без помады (экономит или принципиальная?) и глаза за стёклами — светлые, нежно-голубовато-зелёные, с цепким, почти неприятно прямым взглядом.

— Ты вчера сказала, что ведёшь кассу у Резо. — Грек положил руки на стол, переплел пальцы. — Сколько времени?

— Год и три месяца.

— На что живёшь?

— Стипендия тридцать рублей, зарплата сто двадцать. И материя иногда присылает двадцать пять.

— Мало.

— Нормально. Я не трачу на ерунду.

Грек кивнул, что-то отметил для себя. Вошёл тот самый парень — Лёха — с двумя кружками чая. Поставил, вышел, закрыл дверь.

— Расскажи, что ты знаешь обо мне, — сказал Грек, размешивая сахар в чае (три ложки, Алёна заметила, — сладкоежка). — Вчера ты меня спалила. Теперь — колись.

Алёна взяла кружку, подула на пар. Чай был крепким, чёрным, с бергамотом — не из дешёвых. Она отпила глоток, поставила кружку и заговорила спокойно, как на экзамене:

— Вас зовут Николай Греков, кличка «Грек» — потому что бабушка из греков, хотя вы чисто русский. Вам тридцать два года, раньше работали на судостроительном заводе, потом перешли в «кооперативное движение». Сейчас у вас подпольный цех по пошиву джинсов на Тепличной, дом восемь. Работает семь человек — три швеи, два закройщика, один упаковщик и вы. В месяц вы производите около двухсот штук, сбываете через вещевой рынок и челноков. Чистая прибыль — ориентировочно пять-шесть тысяч рублей, но вы показываете налоговой в пять раз меньше. Вам нужен человек, который сможет вести две бухгалтерии — для налоговой и для себя. При этом умеет молчать и не боится.

Грек слушал, не перебивая. Когда она закончила, он медленно отставил кружку и спросил:

— Откуда такая подробная информация?

— Резо рассказывал. Я слушала и запоминала.

— Резо — старый друг. Я ему доверяю. Но ты — его работница, а не подруга. Зачем ему делиться со мной тем, что он с тобой болтал?

— Он не делился с вами. Он просто любит поговорить за жизнь. А я задавала правильные вопросы. Невинные, — она поправила очки. — «Коля часто к вам заходит? А что у него за бизнес? Он серьёзный человек?» Резо любят поговорить о себе, если спросить с уважением.

Грек усмехнулся шире — почти искренне.

— И ты за год вытянула из него всю подноготную? — спросил он.

— Не всю. Сегодня вы мне докинете недостающие детали.

Грек откинулся на спинку стула, сцепил руки за головой. Посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом — таким взглядом смотрят, когда решают: брать или не брать, доверять или выставить вон.

— Значит так, Апина. — Голос его стал тише, почти доверительным. — Работа у меня серая, ты права. Джинсы шьём из турецкой ткани, которую я покупаю у челноков. Налоговая знает, что я существую, но не знает, сколько я на самом деле зарабатываю. Пока что я сам вожу учёт — в этих тетрадях. — Он похлопал по стопке. — Но я устал. Я бизнесмен, а не бухгалтер. Мне нужно, чтобы кто-то разложил всё по полочкам, считал расходы, оптимизировал налоги (легально, насколько возможно) и — главное — молчал. Если менты придут с обыском, тетради не должны их заинтересовать. Ты это можешь?

— Могу.

— Я буду платить тебе четыреста рублей в месяц — плюс расходы на проезд. Деньги на руки, никаких записей. Приходишь два раза в неделю — вторник и пятница вечером, сидишь здесь, работаешь с моими бумагами. Всё, что видишь — молчок. Если спросят, ты — репетитор по математике для моего племянника. Племянника у меня нет, но легенда — железная. Вопросы?

Алёна чуть склонила голову, делая вид, что размышляет. На самом деле она уже согласилась ещё вчера, когда увидела машину Грека. Но показывать свою заинтересованность было бы ошибкой.

— Четыреста — это хорошо, — сказала она медленно. — Но у меня есть условия.

Грек нахмурился — не привык, чтобы наёмные работники выдвигали условия. Но промолчал, дал договорить.

— Первое: я не буду участвовать ни в чём, что связано с насилием. Я бухгалтер, а не боец. Если ваши дела перейдут в криминал — я ухожу сразу, без объяснений.

— Справедливо.

— Второе: никто, кроме вас, не знает, что я работаю с вами. Ни ваши парни, ни ваши партнёры. Я прихожу, делаю работу, ухожу. Никаких «познакомьтесь, это Апина».

— Тоже можно.

— Третье: вы никогда не повышаете на меня голос и не трогаете меня руками. У нас деловые отношения. Я уважаю ваш бизнес, вы уважаете меня.

Грек долго молчал. Потом взял сигарету, закурил, выпустил дым в потолок. Сквозь дым он смотрел на Алёну — и выражение его лица изменилось. Ушла насмешка, появилась какая-то странная, почти грустная внимательность.

— А ты смелая, Апина, — сказал он наконец. — Обычно девушки в моём кабинете либо плачут, либо улыбаются и просят добавки. А ты — список условий. Как на переговорах с японцами.

— Я и есть на переговорах. С самим собой. И с вами.

— Ладно, — Грек затушил сигарету, даже не докурив. — Принимаю все три пункта. Завтра во вторник — начинаешь. Приходи к семи, Лёха тебя встретит. Работать будешь вон в той комнате, — он кивнул на дверь слева. — Там стол, лампа, тихо. Никто не помешает. Вопросы есть?

— Есть. Где я могу помыть руки перед работой?

Грек искренне, впервые за вечер, рассмеялся.

— Лёха! — крикнул он. — Проводи Апину в умывалку. И запомни её лицо — она теперь наша.

Он протянул Алёне руку — широкую, тёплую ладонь, чуть влажную от чашки. Алёна пожала её без колебаний. Пожатие было коротким, деловым — не задерживая.

— Рада сотрудничеству, Николай, — сказала она.

— Взаимно, Апина. Рад, что ты вчера не села в трамвай.

Она вышла из кабинета вслед за Лёхой, и по пути к умывалке успела заметить через приоткрытую дверь цеха: три женщины за старыми швейными машинками «Подольск», горы синей денима, запах ткани и пота. Тяжёлый, честный труд. Никакого криминала — только серая зона между законом и выживанием.

«Пока что — нормально», — подумала Алёна, закручивая кран. Она посмотрела на себя в мутное зеркало над раковиной. Очки запотели от тепла, волосы слегка растрепались, губы стали ярче от горячего чая. Она улыбнулась своему отражению — не кокетливо, а по-деловому: «Справишься».

На выходе из цеха Лёха остановил её у порога.

— Слышь, Апина, — сказал он негромко. — Ты не обижайся, но я за тобой присмотрю первые недели. Не потому что не доверяю, а потому что Грек сказал. У нас тут всякое бывало. Если кто-то из наших будет к тебе приставать — сразу говори мне. Поняла?

— Поняла. Спасибо.

Она вышла на улицу. Дождь кончился, но воздух был влажным, холодным, с запахом прелых листьев и мазута. На небе — ни звёзд, ни просветов, только серая тьма. Но Алёна шла легко — четыреста рублей в месяц это была уже не стипендия и не зарплата в ларьке. Это была свобода. Маленькая, но настоящая.

До общежития она доехала на троллейбусе, зашла в свою комнату (одна на двоих с соседкой — девушкой из Чувашии по имени Рита, которая сейчас была на практике в Чебоксарах), разделась, повесила пальто сушиться на батарею, налила кипятку в кружку, добавила заварки из завалявшейся на полке пачки.

Села за стол, открыла блокнот и написала крупными буквами:

«План работы на Грека. Задачи на вторник:

1. Изучить структуру расходов (ткань, фурнитура, аренда, зарплаты).
2. Выявить основные статьи дохода.
3. Разработать две формы отчётности — для налоговой и для внутреннего учёта.
4. Никому не говорить. Даже Рите.»

Она перечитала, подчеркнула последний пункт трижды, закрыла блокнот и легла спать.

За окном всё так же моросил дождь. Где-то в районе Хади Такташ пьяные голоса пели Высоцкого. А на Тепличной, дом восемь, Грек гасил свет в кабинете и думал о девушке в очках.

«Точно не наша порода, — повторил он свою вчерашнюю мысль. — Умная, наглая, знает себе цену. Либо вывезет нас всех на чистую воду, либо сама утонет. Но мне почему-то кажется — вывезет».