сталь и универсам / турбо.

Следующие три недели прошли как под копирку. Дождь, снег, слякоть — погода в Казани ноября не знает середины. Алёна привыкла выходить из общаги в темноте и возвращаться в темноте. Светало поздно, смеркалось рано, и город жил при электрических фонарях, которые жёлтыми пятнами выхватывали из черноты мокрые тротуары и озябших прохожих.

Алёна теперь работала у Грека по вторникам, четвергам и субботам — по три-четыре часа за раз. За это время она привела в порядок все его тетради, создала понятную систему учёта, научила Лёху заполнять простые приходные ордера (Лёха был безнадёжен в математике, но старался), и даже Грек перестал путаться в собственных долгах.

Она вела две книги. Одну — для налоговой (аккуратно, все накладные, всё по закону, суммы занижены в три раза, но документально подкреплены). Вторую — для себя и Грека: реальные расходы на ткань, фурнитуру, зарплаты швеям, «откаты» ментам и долю «крыши» (это слово Алёна писала с большой буквы и кавычками — «Крыша»). Разница между книгами была в четыре-пять раз, и Алёна хранила вторую книгу не в сейфе Грека, а у себя в общаге, в тайнике под половицей (она нашла его, когда въезжала — предыдущая жиличка, видимо, тоже что-то прятала).

Резо в ларьке она не бросила — работала по утрам, считала кассу, иногда стояла за прилавком. Резо платил исправно, не задавал лишних вопросов, только иногда вздыхал: «Скоро ты, Апина, совсем уйдёшь. Чует моё сердце». Алёна отшучивалась: «Куда я денусь от вашей картошки». Но оба знали — это ненадолго.

В середине ноября случилось первое серьёзное происшествие.

Алёна сидела в своей комнате-кабинете у Грека (она уже считала её «своей»: там всегда было чисто, горела лампа, стояла кружка с чаем и тарелка с сушками — Лёха подкармливал). Она сверяла расходы на ткань за октябрь. Цифры не сходились. Разница была около двух тысяч рублей — большая сумма по тем временам.

Она пересчитала три раза. Ошибки не было.

Рулоны турецкой ткани, которые Грек закупил через Равиля, числились в расходе, но в цех поступило на двести метров меньше. Ткань не испарилась — её кто-то увёл.

Алёна отложила калькулятор, сняла очки и потерла переносицу. С очками у неё была своя история: она носила их с четырнадцати лет, и сперва стеснялась — толстые стёкла делали глаза большими и немного кукольными. Одноклассники дразнили «очкариком». Но потом она поняла, что очки — это не недостаток, а преимущество. В них она выглядела умнее, серьёзнее, собраннее. И никто не ждал от неё глупостей. Со временем очки стали частью её образа — как хороший костюм у адвоката.

Она надела их обратно, подошла к двери, выглянула в коридор.

— Лёха, — позвала негромко.

Лёха сидел на старом диване в коридоре, читал газету «Комсомольская правда» и грыз семечки. Он поднял голову:

— Чего?

— Позови Грека. Срочно.

— Что случилось?

— Цифры не сходятся. На крупную сумму.

Лёха выругался тихо, но выразительно и ушёл. Через минуту в комнату ввалился Грек — нахмуренный, с сигаретой в зубах.

— Показывай.

Алёна подвела его к столу, ткнула пальцем в свою таблицу.

— Вот расходы по накладным от Равиля. Вот приход в цех по вашим записям. Разница — двести метров ткани. Стоимость — примерно две тысячи рублей. Кто-то в цехе или на складе украл.

Грек посмотрел на цифры, потом на неё.

— Ты уверена?

— Я перепроверила трижды. Можем пересчитать вместе — но это займёт час. Я и так всё точно посчитала.

Грек выругался уже громко — так, что в коридоре Лёха вздрогнул. Он бросил сигарету в кружку с чаем (сигарета зашипела), прошёлся по комнате, разминая шею.

— У меня воруют, — сказал он, не вопрос, а утверждение. — У меня. Грека.

— Я не знаю кто, — сказала Алёна спокойно. — Но могу предположить.

— Говори.

— Швеи воруют мало. Они крадут по метру, чтобы себе на юбку или сыну на штаны. Здесь — двести метров. Это не швея. Это либо закройщик, либо кто-то из тех, кто возит товар. Или сам Равиль недогрузил.

Грек остановился, повернулся к ней резко. Глаза сузились.

— Равиль — не вор. Он «Универсам». У них за воровство — руки отрубают. Не в прямом смысле, но...

— Тогда кто?

— Разберусь. — Грек тяжело вздохнул, провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Апина, ты молодец, что заметила. Сейчас такое время — каждый норовит урвать. Но мои — не будут. Я проверю сам. А ты молчи. Никому ни слова. Поняла?

— Поняла. Это ваши внутренние дела.

— Вот именно.

Он ушёл, хлопнув дверью. Алёна осталась одна. Она снова посмотрела на цифры. Ей было не по себе — не от страха, а от чувства, что она влезла во что-то, что может закончиться кровью. Но она успокоила себя: «Я бухгалтер. Моя работа — показывать правду. А что с ней делать — не моя забота».

Через два дня Грек вызвал её на «разбор полётов».

Она пришла к семи вечера, как обычно. В коридоре никого не было — даже Лёха куда-то делся. Из кабинета Грека доносились голоса — двое мужчин, один из которых был явно не в себе: голос срывался на фальцет, слова были сдавленными, испуганными.

Алёна не стала стучать. Села на диван в коридоре, достала блокнот и принялась ждать. Очки она сняла, протёрла стёкла — они запотели от влажного воздуха. Ждать пришлось минут двадцать. Наконец дверь открылась, и из кабинета вышел незнакомый мужчина — лет сорока, в засаленном пиджаке, с красным, опухшим лицом. Он почти выбежал, не глядя по сторонам. Следом вышел Грек — спокойный, с каменным лицом.

— Апина, заходи, — сказал он.

В кабинете пахло табаком и потом. На столе лежала пачка денег — перетянутая резинкой.

— Садись, — Грек кивнул на стул.

Она села, положила блокнот на колени.

— Знаешь, кто это был? — спросил Грек.

— Нет.

— Серёга-Закройщик. Десять лет у меня работает. Самый старый. Украл сто восемьдесят метров — продал на сторону, купил «Волгу» и запчасти. Думал, я не замечу. А ты заметила.

— Я не заметила. Я увидела в цифрах.

— Какая разница. — Грек закурил новую сигарету. — Я его уволил. Деньги, что он успел получить, вернул. «Волгу» мы отобрали — она пойдёт на запчасти для цеха. С ним я разобрался.

Алёна промолчала. Она не спрашивала, что значит «разобрался». Не хотела знать.

— Ты получишь премию, — продолжал Грек. — Тысячу рублей. Как только я продам ту «Волгу». За счёт вора — так сказать, тебе за бдительность.

— Спасибо, — сказала Алёна ровно. — Но я не за этим.

— Знаю. За этим никто не приходит. Тем более ты. — Грек посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Апина, ты не боишься, что когда-нибудь поймёшь слишком много? Что тебе придётся... выбирать?

— Я выбираю каждый день. Между работой и учёбой. Между правдой и удобством. Между... — она запнулась, — между тем, что правильно, и тем, что выгодно.

— И что выбираешь?

— Пока что — правду. Потому что правда — это единственное, что не украдут.

Грек усмехнулся, потушил сигарету.

— Умная, но не философ. Ладно. Работай. Скоро у меня будет для тебя кое-что посерьёзнее, чем тетрадки.

— Например?

— Например, чистый бизнес. Легальный. С документами, с арендой, с налогами. Хочу открыть ателье. Не подпольное, а настоящее. Чтобы туда приходили нормальные люди, заказывали джинсы и брюки. А цех оставить только на опт.

Алёна почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — от радости. Легальный бизнес — это то, о чём она мечтала. Не серая зона, не риск, не страх перед ментами. А чистое, понятное дело.

— Хорошая идея, — сказала она. — Я помогу.

— Знаю. Потому и держу тебя. А теперь — иди. Завтра суббота, работаем.

Она вышла, надела пальто, выдохнула. На улице мороз крепчал — где-то под минус двенадцать. Звёзды висели низко, крупные, как лампочки на ёлке. Снега всё не было, и голые деревья стояли чёрными скелетами.

Алёна пошла к троллейбусу, но на полпути остановилась. Кто-то стоял под фонарём на углу. Высокий, в куртке-кожанке, с руками в карманах. Турбо.

Она не удивилась — в последние дни он часто попадался ей на глаза. То на складе, то у ворот, то на остановке — всегда молчаливый, всегда смотрящий в сторону. Она не знала, следит он за ней по заданию Грека или просто так совпадает.

— Здравствуй, Валера, — сказала она, проходя мимо.

Он кивнул — едва заметно.

— Слышал, ты поймала вора, — сказал он. — Грек доволен.

— Я не ловила. Я посчитала.

— В нашем деле — это одно и то же.

Он закурил — и Алёна заметила, как пламя зажигалки осветило его лицо: резкие скулы, прямой нос, тонкие губы. Красивый, но холодный. Мраморный.

— Ты всегда так поздно работаешь? — спросил он.

— Когда нужно.

— Не опасно? Девушке одной по ночам.

— Я сама по себе. И не девушка, а бухгалтер.

Он усмехнулся — впервые за всё время она увидела что-то похожее на улыбку. Но быстро спрятал.

— Проводить до троллейбуса?

— Можешь. Если тебе не трудно.

— Мне никогда не трудно.

Они пошли рядом. Он шагал ровно, тихо — почти беззвучно, хотя был крупным. Алёна смотрела под ноги — скользко. И вдруг её нога поехала на льду, она качнулась. Турбо мгновенно подхватил её за локоть — жёстко, без нежностей, но надёжно.

— Смотри под ноги, — сказал он.

— Спасибо.

Она высвободила руку — не резко, но твёрдо. Турбо не удержал.

— Ты сильная? — спросил он.

— Что значит сильная? Я самостоятельная.

— Сильная — когда не боишься удара. Твоя сила — в башке. Но удары она не держит.

— А твоя — держит? — спросила Алёна.

— Моя — да. Потому что я ничего не боюсь, кроме одного.

— Чего?

Он помолчал. Подошли к остановке. Троллейбуса не было.

— Того, что однажды мне придётся выбирать между тем, что приказывают, и тем, что правильно. Ты вчера говорила про выбор. Я тоже о нём думаю.

Алёна повернулась к нему. В тусклом свете фонаря очки блеснули, глаза за ними стали почти прозрачными — нежно-голубовато-зелёными, как река весной.

— И что выберешь? — спросила она.

— Посмотрим.

Троллейбус подошёл. Алёна шагнула внутрь, обернулась. Турбо стоял под фонарём, не двигаясь, и смотрел ей вслед.

Она кивнула на прощание. Он не ответил.

Когда двери закрылись, Алёна выдохнула. В груди что-то колыхнулось — не страх, не радость. Что-то новое, незнакомое. Как первый снег, которого всё ещё не было, но который уже висел в воздухе.

«Турбо, — подумала она. — Ты не такой холодный, как кажешься. Но и не тёплый. А просто — застывший. Может быть, я тебя когда-нибудь отогрею. А может быть, ты меня заморозишь».

Она улыбнулась своим мыслям, поправила очки и достала учебник по экономике предприятия. Впереди была дорога домой, потом — занятия, потом — сон. А завтра — новый день в сером, холодном, но таком захватывающем мире, где цифры никогда не врут, а люди — почти всегда.