Тени закатного солнца

Спустя час, когда Арес ушел координировать действия охраны, дверь палаты снова тихонько скрипнула. На пороге появилась Ева, бережно держащая на руках проснувшуюся Изабеллу.

За ее спиной стояли Сара и Эмма, на лицах которых читалась бесконечная забота.

— Афиночка! — тихо ахнула Ева, проходя к кровати. — Слава Богу, ты пришла в себя!

Наша маленькая Изабелла, заметив меня, радостно угукнула, замахала пухлыми ручками и забавно заболтала на своем детском языке. На ее лице не было и следа вчерашнего испуга — дети удивительно быстро забывают плохие моменты, если рядом есть любящие люди.

Влас осторожно помог мне приподняться на подушках, бережно придерживая под спину, чтобы не потревожить раненый бок. Ева аккуратно положила Беллу мне на левую руку.

Я прижала дочь к своей груди, утыкаясь носом в ее мягкие, кудрявые волосы, пахнущие детской присыпкой и лавандовым мылом. Из моих глаз снова потекли слезы — на этот раз чистой, ослепительной и безграничной радости. Моя девочка была здесь, со мной. Она была жива, здорова и в безопасности.

— Малышка моя... принцесса мамы... — шептала я, целуя ее пухлые щечки и крошечные пальчики. Белла доверчиво прижалась ко мне, тихонько гукая и пытаясь ухватить пальчиками золотой кулон на моей шее.

Влас опустился на колени прямо перед кроватью. Его огромная, теплая ладонь бережно накрыла нас обеих, прижимая к себе. Он склонил голову, целуя сначала макушку нашей дочери, а затем нежно, с невыразимой благодарностью коснулся моих губ.

Сара, Эмма и Ева стояли чуть поодаль, обнявшись и тихонько вытирая слезы радости. Наша большая, дружная семья снова была вместе. Мы прошли через ледяной ад разлуки, через страх, пули и предательство, но мы выстояли.

Я посмотрела в серые глаза Власа, в которых сейчас отражалась вся его вселенная, и поняла, что больше не боюсь будущего. Пусть впереди нас ждет жестокая схватка с Даниилом, пусть наш дом по-прежнему окружен вооруженной охраной. Но здесь, в этой палате, прижимая к себе дочь и чувствуя тепло рук любимого мужчины, я точно знала: наша любовь сильнее любого оружия. Мы со всем справимся. И наш самый счастливый, мирный рассвет обязательно наступит.

Две недели в больнице пролетели как во сне — длинные серые дни, которые то и дело разбивались на короткие, яркие вспышки: визиты девочек, тихие разговоры с врачами, запах дезинфекции и мягкий, едва уловимый сон, который длился после очередной капельницы. Я научилась слышать мир заново: стук кардиомонитора, легкий шум вентиляции, шаги медсестры по коридору, и всё это стало мелодией, в которой я заново находила себя. Но главное было другое- мы пережили невозможное; моя плоть зажила, швы были аккуратно скрыты под бельём, кровотечение остановилось, и врачи с облегчением кивали, когда я задавала сто раз один и тот же глупый вопрос: «Вы уверены?»

Они были уверены, но с оговорками. Диагноз был прост: «не поднимать тяжести», и добавление в протокол — «не более одного килограмма». Фраза звучала в моей голове как приговор. Мне запретили держать дочку на руках. Один килограмм — это почти ничего. Моя девочка уже тянула на десять, подрастая и суетясь. Однако врач был суров: надо беречь шов, не допускать растяжения мышц и гематом. Я понимала логику, но холод от этой «распределённости ролей» прошёл по коже: я — мать и должна быть сильной, ради защиты своего ребёнка. Я пыталась принять это как данность, но каждый визит Эммы, Евы и Сары с Беллой становился для меня испытанием: смотреть, как другие носят мою дочь, как они целуют её маленькие пальчики, — и не взять её на руки, — горело страшнее физической боли.

Влас волновал меня не меньше. Он приезжал почти каждый день, но ненадолго. Поиски Даниила притягивали его словно магнит; он исчезал на долгие часы, и каждый раз казался ещё более старым — глаза песочились усталостью, голос — тускнел. Все мы понимали, что он делает то, что должен, что у него нет права отвлечься, но притом боль от его отсутствия уже стала привычной как утренний холод. Я не говорила ни слова, когда он уходил. Он и так чувствовал вину — я читала это по скуластым линиям на его измождённом лице. Всё же он старался быть рядом; если не физически, то письменно: короткие записки, оставленные в кармане халата, смс, письма в конвертах с запахом его сигарного одеколона. Они были моим солнцем в дождливую погоду.

Каждый день приезжали девочки. Сара ходила к нам с огромной сумкой, полной супов и печенья; Эмма приходила с медицинским термосом и смеющейся аналитикой о том, как лучше укладывать Беллу спать; Ева — с портфелем книжек и фломастеров, чтобы Изабелла не скучала. Они помогали как могли: давали мне руку, когда я встаю, приносили лекарства, кормили меня супом, который я не всегда могла хотеть. Но важнее всего — они приносили мою дочь к моей койке. Это был суррогат материнства: они предлагали мне держать Беллу на коленях на пять минут, затем снова уводили. Пять минут — и это как маленький глоток воздуха, чтобы не захлебнуться.

Наконец настал тот день, когда врачи, с проверочными улыбками и деликатной теплотой в голосе, сказали: «Можно ехать домой». Сердце подпрыгнуло в груди, и я расплакалась — не от боли, а от облегчения. Дома — это слово звучало как шепот родных птиц. Дом — означает безопасность, означает мы. И мне хотелось верить, что наша жизнь здесь снова станет простой: пусть не прежней, но своей.

В тот день Влас подъехал к больнице с такой же тишиной, как обычно: в кортеж он привёз не просто охрану — приехал целый контингент, люди в чёрном с серьёзным лицом. Я видела их из окна, когда меня собирали уходить. Это народ, который привык защищать, и вид их всегда действовал на меня одновременно и как успокоение, и как напоминание о долге — их задача не отпускать меня в воздухе. Он целиком окружил нас и вёл до автомобиля, почти держа за руку. Его взгляд был мягким. В момент, когда он прикоснулся к моему пальцу, я почувствовала: он и правда рад, что я живу.

Добраться до особняка можно было, не нарушая стражу — даже весь этот огромный кортеж никакой опасности не вызывал у охранников дома, но на душе у меня всё равно было тревожно. Въезд был настолько плотным, что мимо нас прошли лица — постоянные люди, которые больше не только работали на Власа, но и стали частью этой большой семьи. Они раскланивались, улыбались, и это придало мне странную уверенность — как будто цепь поддержки разрасталась и делала нас всем, что нужно.

Когда дверь опустилась, нас встретило почти домашнее: в холле пахло свежим хлебом и каким‑то горячим соусом, слуги, узнав, что хозяйка вернулась, демонстративно перестарались — они улыбались, приносили пледы, и за столом уже лежали тарелки с горячим ужином. Я заметила, как Влас немного расслабился на минуту, дав себе позволение улыбнуться — и эта улыбка была для меня как знак вечности. Ребята массово пришли в дом, видимо, почувствовав: этот вечер можно посвятить семье, пусть и под прикрытием опасности.

— Ты дома, крошка! — Арес обнял меня так крепко, что я внезапно ощутила, будто дом снова мой. Его жест был крепостью. Затем последовали Алекс, Джош, Итан — каждый со своим характерным юмором, и в этот момент я поймала, как незаметно расплылась в них эта мировая маска «мафиози» — они были только друзьями, которые остались ради нас.

В доме царила невероятная, уютная суета. Наши слуги, которых мы держали в тайне опасности, с знанием дела накрыли стол: горячие супы, свежая выпечка, мимоходом поставленный детский набор — для Изабеллы. Я уселась на место, и вдруг стало очень ясно: сегодня, пожалуй, впервые за долгую, страшную полосу событий в доме воцарилась не натянутая бдительность, а домашний уют. Столы наполнились разговорами, смехом, и, что важнее, — нам разрешили забыть хотя бы на вечер о войне.

Мы ели. Я держала чашку чая крепкими руками, наслаждаясь его теплом. Белла сидела у Евы на руках и бодро кивала — она словно ощущала смену настроения и отвечала на радость своим светлым лепетом. Смена обстановки действовала: я услышала шутку Алекса, громкий смех Джоша, тихое обсуждение с Аресом тактики, но уже не в этой комнате, а «внизу», где мужчина чувствует себя в своей стихии. Девочки обнимали меня, проверяли повязки, шутили о том, какой «королевой» выгляжу я в своём халате и шалях — это всё было так естественно, что у меня потекли слёзы благодарности.

Влас сидел напротив меня и целыми днями на него смотрела как на остров. Его рука то и дело касалась моей — мимолётно — и в этих прикосновениях было гораздо больше, чем страсть: это было обещание. Но он по-прежнему часто смотрел в сторону входной двери, где выставлены люди охраны: он вечно тянулся туда, словно каждый сигнал в рации был весомее, чем наш совместный ужин. Он хотел быть здесь, но не мог полностью отключиться от работы. И в этом была наша сложность: он — ДОН, и его сердце разбито на несколько частей; одна из них принадлежала мне и Белле, а другая — его делу и ответственности.

Я не буду лукавить: иногда мне казалось, что я — недоразумение в этом деловом мире. Что я — не часть плана, а просто слабая присяжная, которую надо защищать. Но в этот вечер было по-другому. Мы ели всей семьей, и разговоры были тёплыми. Арес рассказывал смешной случай из детства, Алекс поддакивал, Джош вёл какой‑то рассказ, а Влас слушал, и его губы прижимались в улыбке. Наш дом, наполняющийся разговором, казался снова живым.

Мы смеялись, пили чай и елли, рассказывали нелепые истории и удивлялись, как же все-таки мы оказались в таких обстоятельствах. Это было одновременно забавно и трагично. Когда я смотрела на Власа, я понимала: его глаза часто уходили в сторону, но иногда возвращались ко мне и сияли. В этот вечер я позволила себе поверить в простую истину — что даже во время войны можно найти уголок для мирного счастья.