Стекло и Цемент

Есть вещи, которые не купишь за деньги. Не решишь связями. Не исправишь извинениями. Есть ситуации, в которых ты остаёшься один на один с бездной — и либо прыгаешь в неё, либо она поглощает тебя сама.

Гриша стоял на пороге этой бездны и смотрел вниз. Там, в темноте, была Аглая. И он собирался прыгнуть.

Палыч принял его в том же ангаре, что и в прошлый раз. Ничего не изменилось: ржавые ворота, запах бензина, карта Москвы на стене. Только теперь в глазах старого бандита читалось не раздражение, а что-то похожее на мрачное уважение.

— Радоевич, — сказал Палыч, раскуривая сигару. — Ты хоть понимаешь, против кого идёшь? Это не Кольцов, не какие-то там фармацевтические махинаторы. Это бывший югославский спецназ. Человек, который лично резал глотки в девяностые. У него армия, связи в Интерполе, свои люди в правительствах трёх стран. А ты — рэпер. Со стволом, который тебе дали позавчера.

— Мне плевать, кто он, — ответил Гриша. — У него моя женщина. Я пойду туда. С тобой или без тебя.

Палыч долго смотрел на него. Потом хмыкнул:

— Ладно. Помогу. Но не из-за денег. Из-за уважения. Ты мог меня послать, когда я требовал долг. Мог убежать. А ты пришёл и заплатил. Это поступок. За поступки я уважаю.

Он развернул карту.

— Люди Радоевича базируются в промзоне за Домодедово. Старый завод, заброшенный. По нашим данным, там человек пятнадцать охраны. Все вооружены. Твоих девчонок держат в подвальном помещении. Если верить информатору, их пока не трогали — ждут самого Радоевича. Он прилетает завтра утром.

— Значит, у нас есть ночь.

— Да. И это единственное, что у нас есть. Мои люди готовы. Пять человек. Плюс ты. Плюс я. Итого семь. Против пятнадцати. Шансы — дерьмо.

— Я прошёл через такое же дерьмо, когда спасал Аглаю от Кольцова.

— То был Кольцов, — Палыч покачал головой. — А это Радоевич. Почувствуй разницу.

Гриша почувствовал. Но это ничего не меняло.

Аглая сидела в тёмном помещении без окон и пыталась не сойти с ума.

Их с Василисой держали в разных комнатах — она слышала крики сестры, когда их заталкивали в подвал, но потом всё стихло. Она не знала, жива ли Василиса. Не знала, где они находятся. Не знала, сколько времени прошло. Часы? Сутки? Телефон отобрали сразу, как только схватили у подъезда. Она даже не успела закричать.

Она думала о Грише. О том, что он вернётся домой и увидит пустую квартиру. О том, что он, наверное, уже понял — что-то случилось. О том, что он, чёрт бы его побрал, снова полезет её спасать. И этот страх — страх за него — был сильнее, чем страх за себя.

Дверь открылась. Вошли двое. Один — высокий, с бычьей шеей и маленькими злыми глазами. Второй — поменьше, но с таким же жестоким лицом. Они поставили её на ноги и повели по коридору. В другой комнате, больше похожей на допросную, за столом сидел человек. Лет шестидесяти, седой, с обветренным лицом и шрамом через всю щёку. Он был одет в дорогой костюм, который сидел на нём как-то неправильно — будто волк нарядился в овечью шкуру.

— Аглая Соболева, — сказал он с сильным акцентом. — Дочь Дмитрия Аркадьевича. Рад познакомиться. Меня зовут Милош Радоевич. Думаю, вы обо мне не слышали. Ваш отец — слышал. Очень хорошо слышал.

— Где моя сестра? — спросила Аглая, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получалось плохо.

— Жива. Пока. Всё зависит от вас. И от вашего отца.

— Что вам нужно?

— Справедливости, — Радоевич усмехнулся. — Ваш отец двенадцать лет назад заключил со мной сделку. Я поставил ему партию оружия на десять миллионов долларов. Он заплатил половину. Сказал, что остальное — потом. И исчез. Я был терпелив. Ждал год. Два. Пять. Потом узнал, что его младшая дочь живёт в Лондоне. И решил напомнить о долге.

— Вы подставили Василису.

— Подставил? — он пожал плечами. — Она сама влезла в долги. Я просто дал ей такую возможность. А когда долг вырос до нужной суммы — сообщил, что готова простить его в обмен на информацию об отце. Но она отказалась. Глупая девочка. Вся в мать.

Аглая смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает ярость. Этот человек разрушил жизнь её сестры. Похитил их обеих. И теперь торгуется, как на базаре.

— Мой отец заплатит, — сказала она. — Сколько вы хотите?

— Двадцать миллионов. Долг плюс проценты. Плюс компенсация за двенадцать лет ожидания. И ещё одно условие: он сам привезёт деньги. Лично. Я хочу посмотреть в глаза человеку, который меня кинул.

— Он не согласится.

— Согласится. Если скажете ему, что иначе я пришлю ему ваши пальцы. По одному. В бархатной коробочке.

Аглая побледнела. Этот человек не блефовал. Она видела это по его глазам — спокойным, почти скучающим. Ему было всё равно. Он убивал раньше. Убьёт снова.

— Я дам вам телефон, — продолжал Радоевич. — Позвоните отцу. Скажите, что я жду его завтра в полдень. С деньгами. Если он опоздает или попытается меня обмануть — вы умрёте. Обе. Медленно.

Он кивнул охранникам. Аглаю отвели обратно в камеру. Но перед тем как дверь закрылась, Радоевич добавил:

— И передайте своему рэперу — если он попытается сюда сунуться, я лично отрежу ему язык. Мне не нужны герои.

Дверь захлопнулась. Аглая опустилась на пол. Внутри всё дрожало. Но где-то глубоко, под слоями страха, теплилась надежда. Она знала Гришу. Знала, что он не послушается. Знала, что он придёт. И эта мысль была одновременно и утешением, и ужасом.

Отец Аглаи ответил после первого гудка.

— Папа, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня похитили. И Василису тоже. Это люди Радоевича. Ты знаешь, кто это.

В трубке повисла пауза. Такая долгая, что Аглая подумала — связь оборвалась. Потом голос отца — глухой, изменившийся:

— Что они хотят?

— Двадцать миллионов. И тебя. Лично. Завтра в полдень.

Ещё одна пауза.

— Я приеду.

— Папа... это правда? То, что Василиса рассказала? Про оружие? Про деньги?

Тишина. Потом вздох — тяжёлый, как стон.

— Правда. Я не хотел, чтобы вы знали. Думал, что смогу всё исправить. Но прошлое всегда догоняет. Прости меня, дочка.

— Ты... ты заказал Василису?

— Нет! — в его голосе прозвучала искренняя боль. — Никогда. Я знаю, что она тебе рассказала, но это неправда. Я не пытался её убить. Я просто хотел, чтобы она молчала. Радоевич сам на неё вышел. Это его игра. Он хочет стравить нас, развалить семью. И у него получается.

Аглая не знала, верить ли. Слишком много лжи накопилось за эти дни.

— Приезжай завтра, — сказала она. — И... папа. Если со мной что-то случится. Позаботься о Грише. Он хороший.

— Я знаю. Я видел, как он на тебя смотрит. Держись, дочка. Я всё исправлю.

Она повесила трубку. Телефон тут же забрали охранники. Она осталась одна в темноте, и мысли крутились по кругу. Отец, который торговал оружием. Сестра, которая двенадцать лет носила в себе эту тайну. И Гриша, который сейчас, наверное, уже собирает людей для штурма.

Она закрыла глаза и представила его лицо. Его голос. Его руки. Если она выживет — она больше никогда его не отпустит. Никогда. Хватит ссор. Хватит расставаний. Хватит гордости. Она просто будет с ним. Всегда.

Ночь опустилась на Москву, как чёрное одеяло. Промзона за Домодедово спала тревожным сном. Только на заброшенном заводе горел свет — тусклые лампы в окнах, силуэты охранников у входа.

Гриша лежал на холодной земле в трёхстах метрах от завода. Рядом — пятеро людей Палыча. Сам Палыч командовал операцией из фургона с аппаратурой. У каждого было оружие. У каждого — приказ: без нужды не стрелять. Но если придётся — стрелять на поражение.

— Они держат девчонок в подвале, — раздался голос Палыча в наушнике. — Вход через главные ворота и через подземный гараж. В гараже охраны меньше. Пойдёте через него.

— Понял, — ответил Гриша.

— Гриша, — голос Палыча стал серьёзнее. — Если Радоевич там — не геройствуй. Этот человек опаснее, чем ты можешь представить. Если увидишь его — стреляй сразу. Не разговаривай. Не давай ему шанса.

— Понял.

— Тогда вперёд. И удачи. Она тебе понадобится.

Группа двинулась к заводу. Шесть теней в ночи. Шесть человек против пятнадцати. Дерьмовые шансы. Но Гриша не думал о шансах. Он думал о ней.

Они вошли через гараж. Двоих охранников сняли тихо — ножом и удавкой, без выстрелов. Прошли в коридор. Ещё один патруль — эти заметили, попытались поднять тревогу, но не успели. Палыч не врал: его люди были профессионалами.

Гриша двигался вперёд, чувствуя, как адреналин пульсирует в крови. В висках стучало. В голове крутилась одна мысль: найти её. Найти и вытащить.

Они спустились в подвал. Длинный коридор, тусклые лампы, запах сырости и плесени. Несколько дверей. За одной из них — голоса. Мужские. Смеются чему-то.

Гриша кивнул своим. Они ворвались в комнату. Четверо охранников — те, что сидели за столом и играли в карты, — не успели даже встать. Короткая очередь. Ещё одна. Крики, выстрелы, звон гильз по бетонному полу. Тридцать секунд — и всё кончено.

— Чисто! — крикнул кто-то.

Гриша бросился дальше по коридору. Дверь. Закрыта на засов. Он рванул засов и распахнул дверь.

Аглая сидела на полу, прижавшись спиной к стене. Бледная, измученная, но живая. Когда она увидела его, её глаза расширились. Губы дрогнули.

— Ты... — прошептала она. — Ты всё-таки пришёл.

— А ты сомневалась? — он опустился перед ней на колени и прижал к себе. — Я же обещал. Я всегда возвращаюсь.

— Ты идиот, Ляхов, — её голос дрожал, но в нём была та самая сталь, которую он так любил. — Тебя же могли убить.

— Не убили же. Где Василиса?

— В соседней комнате. С ней всё в порядке. Кажется.

Он помог ей встать. Она держалась за его плечо, но ноги не подгибались — уже хорошо. Они вышли в коридор. В этот момент из соседней двери вывели Василису — бледную, но целую. Она увидела сестру и бросилась к ней.

— Прости меня, — прошептала Василиса, обнимая Аглаю. — Прости за всё. Я не должна была впутывать тебя в это.

— Ты моя сестра, — ответила Аглая. — Я бы всё равно тебя не бросила.

— Трогательно, — раздался голос из темноты.

Гриша обернулся и увидел его.

Радоевич стоял в конце коридора. В одной руке — пистолет. В другой — телефон. Он был спокоен, как удав, и улыбался. Но улыбка эта не предвещала ничего хорошего.

— Значит, рэпер всё-таки пришёл, — сказал он. — Я предупреждал. Язык ты мне испортил. Придётся тебя наказать.

Он вскинул пистолет. Но выстрелить не успел.

Потому что из темноты за его спиной вышел ещё один человек. Высокий, седой, в дорогом пальто, перепачканном грязью. Дмитрий Аркадьевич Соболев. Он держал в руке пистолет — старый, армейский «ТТ», который, видимо, хранил со времён своей теневой молодости.

— Милош, — сказал он спокойно. — Опусти оружие.

— Соболев, — Радоевич усмехнулся. — А я думал, ты уже не придёшь. Решил отсидеться в своём особняке?

— Я пришёл за дочерьми. Отпусти их. А со мной разбирайся как хочешь.

— Папа, нет! — крикнула Аглая.

— Молчи, — отрезал отец. — Это мои грехи. Мне за них отвечать.

Радоевич переводил взгляд с Соболева на Гришу и обратно.

— Значит, сделка, — сказал он. — Ты остаёшься. Они уходят. Идёт.

— Нет! — Гриша шагнул вперёд. — Мы так не договаривались.

— Гриша, — Соболев посмотрел на него. — Уводи их. Сейчас. Это приказ.

— Я вам не подчиняюсь.

— Зато я подчиняюсь, — сказала вдруг Аглая. — Папа... ты уверен?

— Уверен. Я слишком долго прятался. Пора платить по счетам.

Радоевич расхохотался. Холодно, страшно.

— Какая трогательная сцена. Отец жертвует собой ради дочерей. Прямо как в кино. Но ты забыл одну вещь, Соболев. Я не прощаю долгов. И не отпускаю свидетелей. Вы все умрёте. Сегодня. Здесь.

И он выстрелил.

Пуля попала Соболеву в плечо. Тот пошатнулся, но не упал. Вскинул свой «ТТ» и выстрелил в ответ. Радоевич увернулся, скрылся за поворотом коридора.

— Уходите! — крикнул Соболев, зажимая рану. — Сейчас же!

Гриша схватил Аглаю и Василису за руки и потащил к выходу. Сзади гремели выстрелы. Люди Палыча прикрывали отход, стреляя по охранникам Радоевича, которые выскакивали из всех дверей.

Они бежали по коридору, через гараж, наружу. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Где-то сзади всё ещё стреляли, но звуки становились тише — они отрывались.

— Папа! — Аглая попыталась вырваться. — Он там! Папа!

— Нельзя, — Гриша держал её крепко. — Нельзя возвращаться. Он дал нам шанс. Мы должны его использовать.

— Я не брошу его!

— Аглая! — он развернул её к себе. — Посмотри на меня. Твой отец сделал свой выбор. Дай ему возможность исправить то, что он натворил. Это его право. Ты понимаешь?

Она смотрела на него, и по её щекам текли слёзы. Потом кивнула. Он обнял её и повёл к машине.

Они уехали. Сзади, на заброшенном заводе, всё ещё гремели выстрелы. Но Гриша знал: они выжили. Все. Кроме, возможно, одного.

Через два часа им позвонили.

Новости сообщили: в перестрелке на заброшенном заводе погибли двое — Милош Радоевич и Дмитрий Аркадьевич Соболев. Они застрелили друг друга одновременно. Люди Радоевича сдались полиции, которая приехала на шум стрельбы. Гриша и его группа успели уйти до приезда властей. Никто не был задержан. Никто, кроме тех, кто уже никогда не выйдет на свободу.

Аглая слушала эти новости молча. Потом встала и вышла на балкон. Гриша пошёл за ней. Она стояла, глядя на ночную Москву, и плакала. Беззвучно. Просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.

— Я любила его, — сказала она тихо. — Несмотря ни на что. Он был хорошим отцом. Даже если был плохим человеком.

— Он спас тебя, — сказал Гриша. — В конце он всё исправил.

— А Василиса? Она двенадцать лет жила с этим. С грузом его тайны. С ощущением, что она изгой. А теперь он умер. И она не успела с ним помириться.

— Успеет. С его памятью. Это тоже важно.

Она повернулась к нему. В её глазах была боль. Много боли. Но и что-то ещё. Что-то похожее на благодарность.

— Ты снова меня спас. В который раз. Я тебе должна жизнь.

— Ты мне ничего не должна. Просто будь рядом. Этого достаточно.

Она прижалась к нему и закрыла глаза. Внизу шумела Москва. Где-то далеко выли сирены. Но здесь, на балконе, было тихо.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я больше никогда не убегу. Никогда не брошу. Обещаю.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он. — И я тоже больше не убегу. Справлюсь со всем. С демонами, с таблетками, с прошлым. Всё преодолею. Ради тебя.

Они стояли на балконе, обнявшись, и смотрели, как над городом занимается рассвет. Новый день. Новая жизнь. Без теней прошлого. Без лжи. Только они вдвоём.

Цемент застыл окончательно. Стекло, собранное из осколков, снова стало целым. Со шрамами, с трещинами, но целым.

И это было только начало.