Обрученная с монстром

Прошло три дня.

Три бесконечных, тяжелых дня, за которые Амели так и не удалось сдвинуть отца с его глухой, нерушимой позиции.

Каждый их разговор, сколько бы эмоций она в него ни вкладывала, заканчивался совершенно одинаково. Марк Делакруа выслушивал её молча, не повышая голоса и не перебивая, а затем произносил одну и ту же заученную фразу: «Так будет безопаснее для тебя». Он не угрожал ей, не запирал на замок и даже не лишал свободы перемещения внутри дома, но вокруг особняка выросла настоящая невидимая стена.

Территория находилась под усиленной, почти военной охраной. У кованых ворот круглосуточно дежурили молчаливые, вооружённые люди, патрули сменялись каждые полчаса, а любые попытки Амели покинуть пределы поместья пресекались с неизменной вежливостью, но твёрдостью.

Отец объяснял всё предельно просто:

— Если Блэквуд узнает, где ты, он придёт за тобой. И я не намеренен рисковать твоей жизнью ради твоих иллюзий о свободе.

Амели чувствовала, как с каждым днём воздух в доме становится всё тяжелее. Она снова оказалась в золотой клетке, но на этот раз ее прутья выковал собственный отец. Он не называл это принуждением. В его глазах это было лишь «выигрышем времени» и «единственным верным шагом». Быстрый брак с Итаном Баркли должен был стать четким сигналом для всех мафиозных кланов Лондона: семья Делакруа сделала свой выбор и находится под покровительством мощного союза.

Амели выслушивала эти аргументы в полном молчании. Ни один из них не делал происходящее правильным. Ни один не залечивал ту рану, что кровоточила у неё в груди.

——————————

Утро перед церемонией встретило город давящим, свинцовым небом. За окнами капал мелкий, холодный дождь, а в комнате Амели витало тихий шелест тканей и сдержанный шёпот стилистов.

На кровати лежал её сегодняшний наряд — безупречно выглаженный, белоснежный брючный костюм. Вместо традиционного пышного свадебного платья отец настоял на максимально сдержанном, строгом стиле. Никакого пафоса, никакой лишней пышности — лишь деловая элегантность, подчёркивающая статус события.

Амели долго смотрела на эту белую ткань, прежде чем заставить себя прикоснуться к ней.

Спустя час она сидела перед большим туалетным столиком. Ее тёмные волосы были убраны в низкий, идеально гладкий пучок. Макияж сделали едва заметным, подчеркнув лишь бледность кожи и глубину уставших глаз. Строгий пиджак из плотного шелка с четкими линиями плеч безупречно сидел на фигуре, а широкие брюки мягкими волнами спускались к самой обуви.

Она выглядела ослепительно и дорого.

Но в отражении зеркала Амели не узнавала себя. Из зазеркалья на неё смотрела совершенно чужая, застывшая девица с потухшим взглядом.

В дверь тихо, неуверенно постучали.

— Можно?

Амели сразу узнала этот голос.

— Входи, мама.

Мадам Делакруа переступила порог и на секунду замерла на месте, разглядывая дочь. В её глазах проскользнула едва уловимая тень тоски, которую она тут же постаралась скрыть за сдержанной улыбкой.

— Ты очень красива, Амели...

Амели грустно, горько усмехнулась, даже не повернув головы:

— Красивее от этого мне точно не становится.

Женщина медленно подошла со спины и осторожно положила свою ухоженную ладонь на ее обтянутое белым шелком плечо.

— Я знаю, как тебе сейчас тяжело, милая...

— Нет, мам, — Амели качнула головой и наконец посмотрела на мать через зеркало. — Не знаешь. И даже не представляешь.

Мадам Делакруа тяжело вздохнула:

— Твой отец никогда не поступил бы так, если бы не был искренне убежден, что это единственный способ защитить тебя. Он безумно боится за твоют жизнь.

Амели резко развернулась на стуле, встречаясь с ней взглядом. В её обычно спокойном голосе впервые за эти три дня прорвалась звенящая, накопленная ярость:

— Защитить?! Защитить меня от чего, мама?! Сначала один мужчина забрал меня и силой пытался сделать своей женой, потому что решил, что так правильно. Теперь другой мужчина — мой родной отец — решают, за кого меня выдать и как мне жить! И вы оба называете это «защитой»?!

Мать не выдержала её прямого, полного боли взгляда и опустила глаза:

— Иногда родителям приходится принимать чертовски тяжелые решения за своих детей...

— За своих детей, да, — горько подхватила Амели. — Но почему никому из вас даже в голову не пришло спросить, чего хочу я?! Почему мое мнение в этом доме вообще ничего не стоит?

Ответа не последовало. В комнате повисла давящая, стыдная тишина.

Спустя несколько бесконечных секунд мать осторожно сжала ее холодную ладонь в своих пальцах:

— Послушай отца, Амели. Он действительно желает тебе только добра.

Амели медленно, но решительно высвободила свою руку из её хватки.

— Я не сомневаюсь, что он любит меня, — тихо, но со сталью в голосе произнесла она. — Но любовь не имеет права превращаться в цепь. Любовь не должна лишать человека права самому выбирать свою судьбу.

Мадам Делакруа стояла неподвижно. Ей абсолютно нечего было возразить. Она лишь слабо, бессильно кивнула, ласково поцеловала дочь в висок и молча покинула комнату, тихо закрыв за собой дверь.

Амели снова осталась одна. Она повернулась к зеркалу, глядя на свой белоснежный костюм, который теперь казался ей саваном.

— Какая же это свадьба... — едва слышно прошептала она в пустую комнату.

В этот момент в дверь снова постучали — на этот раз быстро и дробно.

— Амели? — раздался громкий шёпот. — Это я... Мила.

— Заходи.

В комнату стремительно скользнула невысокая девушка со смуглой кожей и короткими карими локонами — её единственная настоящая подруга, которой каким-то чудом удалось пробиться через кордон охраны. Увидев Амели, Мила мгновенно перестала улыбаться и застыла на пороге.

— Боже мой... Ты совсем не похожа на невесту, — тихо произнесла она.

Амели вымученно улыбнулась:

— Наверное, потому что я ею не являюсь.

Мила быстро подошла ближе, бесцеремонно опустилась на пуф рядом с ней и накрыла её руку своими теплыми пальцами. Несколько секунд они сидели в полном молчании, слушали, как за окном шумит дождь.

— Скажи честно... ты боишься? — тихо спросила Мила, всматриваясь в её бледное лицо.

Амели на мгновение задумалась, прислушиваясь к ощущениям глубоко внутри.

— Нет, — она качнула головой. — Мне кажется, я просто разучилась бояться за эти недели. Душа словно онемела. Я просто... больше не хочу, чтобы кто-то другой переписывал мою жизнь за меня.

— Тогда почему ты просто не скажешь «нет» у алтаря? Как сделала с Блэквудом? — горячо прошептала Мила.

Амели опустила взгляд:

— Потому что с Джеймсом это был мой протест против лжи. А с папой... Отец искренне верит, что спасает меня от пули.

Если я устрою скандал прямо сейчас, это ничего не изменит. Меня просто переубедят, закроют, а Итан...

— А что Итан?

— Итан ведет себя безупречно, — признала Амели. — Он вежлив, не давит, не требует от меня любви. Он идеальный партнер для политического союза. Но это всё равно не мой выбор, Мила. Это выбор моего отца.

Мила с искренним сочувствием посмотрела на подругу:

— И что ты планируешь делать дальше?

Амели долго молчала. Она повернула голову к окну, где на подъездной аллее особняка уже выстраивались первые черные автомобили прибывающих гостей. В их полированных капотах отражалось серое, дождливое небо.

— Не знаю, — едва слышно отозвалась Амели. — Но я точно знаю одно: этот день не станет концом моей жизни. Он станет просто очередной партией, которую мне придется сыграть.

                        ****

К полудню Джеймса наконец выписали из частной клиники.

Седой профессор долго и настойчиво повторял ему список строгих предписаний: никакой физической нагрузки, полнейший покой, ежедневные перевязки и запрет на любые резкие движения. Джеймс выслушал его с тем же вымораживающим, глубоким равнодушием, с каким воспринимал весь окружающий мир последние дни. Он лишь коротко кивнул и, даже не взглянув на выписной лист, направился к выходу.

Плотные стерильные бинты всё ещё намертво стягивали его раненую грудь, а каждый глубокий вдох отзывался тупой, разрывающей болью под рёбрами. Но физическая боль была ничем — лишь фоновым шумом по сравнению с тем ядом, что выжигал его изнутри.

Всю дорогу до особняка он провёл в гробовом молчании, глядя на бегущие за затемнённым стеклом стены лондонских зданий. Едва внедорожник замер у парадного входа поместья Блэквудов, Джеймс вышел на мокрый асфальт, не дожидаясь, пока водитель выскочит и распахнет перед ним дверь.

Начальник службы безопасности уже ждал его у подножия мраморной лестницы. На лице мужчины читалось глухое напряжение.

— Где Амели? — даже не поздоровавшись, спросил Джеймс, останавливаясь перед подчинённым. Его голос был тих, но от него веяло чистым, первобытным холодом.

Мужчина на мгновение замнулся, избегая его прямого взгляда:

— Господин Блэквуд...

— Я задал конкретный вопрос, — челюсти Джеймса сжались с хрустом.

— Мы установили её местонахождение ещё два дня назад, — с трудом вытолкнул начальник охраны.

Джеймс медленно поднял на него тяжелые глаза:

— Продолжай.

— Она находится в загородном поместье своего отца, Марка Делакруа.

В воздухе повисла звенящая пауза.

— Почему мне об этом не сообщили сразу?

— Врачи категорически запретили передавать вам любые новости, способные вызывать стресс или ухудшить состояние после операции...

На губах Джеймса проступила кривая, жуткая улыбка, в которой не было ни капли тепла:

— Вы решили подумать за меня?

Телохранитель виновато опустил голову:

— Это моя личная ошибка, босс.

— Что происходит сейчас? Говори.

Мужчина сделал глубокий вдох, готовясь к наихудшему:

— Сегодня там проходит торжественная церемония.

Лицо Джеймса превратилось в абсолютно непроницаемую маску.

— Какая церемония?

— Марк Делакруа организует срочное бракосочетание.

Тишина, воцарившаяся во дворе, стала настолько давящей, что было слышно лишь мерное падение капель с карниза.

— С кем?

— С Итаном Баркли.

Никто из стоящих рядом охранников не осмелился поднять глаз на босса.

— По нашим разведданным, отец Амели убеждён, что этот альянс перекроет вам любые пути к ней. Он считает, что если она официально станет частью семьи Баркли, вы отступите и прекратите поиски.

Молчание длилось ещё несколько бесконечных секунд.

Затем Джеймс неторопливым, размеренным движением снял с себя тяжелый пиджак и небрежно бросил его на капот машины.

— Подать машины.

Никто из бойцов не шелохнулся — все понимали, что с неразошедшимися швами он рискует просто истечь кровью на полпути.

Он повторил тише, но с такой нечеловеческой сталью в голосе, от которой по спине пробежал мороз:

— Подать. Машины.

Спустя минуту во двор, взрезая тишину рёвом моторов, уже выезжали два угольно-черных внедорожника. Джеймс привычным, отточенным движением застёгивал на кобуре кожаный ремешок, когда из дома стремительным шагом вышел Эштон.

Эштон не был просто ещё одним наёмником в штате синдиката. Он был давним, единственным верным другом Джеймса. Тем самым человеком, который помнил его ещё юношей, до того как Блэквуд-младший надел маску безжалостного главы мафии и стал тем чудовищем, чьё имя произносили с содроганием.

Эштон тяжело, сочувственно вздохнул, подступая к нему:

— Джеймс, ты чертовски безумен. Ты только три часа как покинул операционный стол.

— Мне плевать, — коротко и отрезающе бросил Джеймс, даже не повернув головы.

Друг молча всматривался в его горящие тёмные глаза несколько секунд, а затем лишь покачал головой с горькой усмешкой:

— Я знал, что ты скажешь именно это. Поэтому поеду с тобой.

Через пару минут два бронированных автомобиля уже летели по загородному шоссе. В первой машине находились Джеймс и Эштон, во второй — проверенные, молчаливые бойцы, прошедшие с Блэквудом не одну операцию. Никто не задавал лишних вопросов. Каждый в этой машине понимал без слов: если Блэквуд отправился возвращать то, что считал своим, то остановить его сможет только смерть.

——————————

Церемония проходила в загородном поместье семьи Баркли.

В ухоженном, утопающем в зелени саду под открытым небом была возведена белоснежная арка, изысканно украшенная живыми гортензиями. Вокруг ровными рядами располагались стулья для почтенных гостей, играл струнный квартет, а лёгкий осенний бриз мягко трепал шелковые ленты.

Со стороны картина выглядела безупречно — так, как и положено выглядеть роскошным свадьбам верхушки преступного мира.

И только сама Амели чувствовала себя так, словно оказалась на собственной казни.

Она стояла у арки рядом с Итаном. На ней был всё тот же идеальный белый брючный костюм, волосам придали строгий блеск, а лицо выражало абсолютную, мертвую отрешённость.

Регистратор, улыбаясь, произносила торжественную речь:

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями союза двух душ, принявших добровольное решение пройти этот путь вместе...

Амели смотрела в одну точку за спиной женщины.

Когда настал черед клятв, Итан ответил первым — спокойно, уверенно, без единой запнушки:

— Да.

Регистратор обернулась к девушке:

— Амели Делакруа, согласны ли вы взять Итана Баркли в законные мужья?

На неё были устремлены десятки наблюдающих глаз. Отец. Мать. Итан. Гости. Все ждали положенного слова.

Она с трудом разомкнула сухие губы и едва слышно выдохнула:

— Да...

После этого Итан подошёл к резному столику и уверенным росчерком поставил подпись в документах. Следом ручку передали Амели.

Девушка опустила взгляд на плотную бумагу. Ещё несколько секунд она смотрела на пустую строку, где должна была появиться её фамилия. А затем, вместо своего имени, медленным, красивым и четким почерком вывела одно-единственное слово:

«Сдохни».

Она не успела отложить ручку.

Потому что в следующую секунду идеальную тишину сада разорвал оглушительный, раскатистый звук.

Выстрел!

За ним — второй!

Свинцовые пули уйдя в небо, перерезали рокот струнной музыки. Гости испуганно закричали.

На аккуратно стриженый газон сада на бешеной скорости ворвались два тяжелых черных внедорожника. Шины взвизгнули, вырывая куски дерна, и машины замерли в считанных метрах от свадебной арки.

Двери распахнулись.

Первым из салона вышел Эштон — собранный, спокойный, с оружием в руках. За ним мгновенно рассредоточились люди Блэквуда, перекрывая периметр.

А затем появился он.

Джеймс.

В безупречно сидящем тёмном костюме, скрывающем разорванные бинты, и со взглядом такой нечеловеческой ярости, что воздух вокруг них будто в секунду промёрз до костей.

Он сделал несколько уверенных, тяжелых шагов вперед, разрезая застывшую толпу.

— Пока я жив, — его низкий, наполненный свинцовой силой голос разнёсся по всему саду, глуша даже шум ветра, — никто в этом проклятом мире не имеет права решать её судьбу!

Гости замерли, боясь даже вздохнуть.

Джеймс перевёл тяжелый взгляд на Марка Делакруа, заслонившего собой жену:

— Никто не имеет права принуждать её к браку против её воли.

Его глаза скользнули по застывшему Итану:

— И никто... слышите меня, никто не заберёт её у меня!

Итан Баркли, взяв себя в руки, сделал шаг вперед, перекрывая собой Амели:

— Ты не заберёшь её отсюда, Блэквуд.

Джеймс приблизился вплотную. На его лице не отразилось ни единой эмоции. Без лишних слов он молниеносным, жестоким движением обрушил массивную рукоять пистолета прямо в живот Итану.

Удар был такой силы, что Баркли согнулся пополам, хрипя и хватая ртом воздух.

— Пошел вон, — сквозь зубы процедил Джеймс.

Амели не успела даже вскрикнуть. Джеймс очутился перед ней. Не давая ей опомниться, он легко подхватил её и одним мощным движением перекинул через своё широкое плечо.

— Джеймс! Пусти! — закричала она, бьясь в его хватке, но он даже не шелохнулся.

Перед тем как повернуть к машинам, Блэквуд остановился и бросил последний, исполненный ледяного презрения взгляд на отца Амели:

— Ты думаешь, что спасаешь её, Марк, — его голос прозвучал как смертный приговор. — Но ты даже представить себе не можешь, в какого чудовищного монстра я превращусь, если кто-то попытается отнять у меня то, что принадлежит мне по праву.

Он развернулся и решительным шагом направился к открытой двери внедорожника.

Эштон скользнул за ним, коротко посмотрев на шокированную толпу. Он знал Джеймса слишком много лет. И сейчас он понимал главное: это была уже не просто семейная усобица. Это было официальное объявление полномасштабной войны.