Обрученная с монстром

Амели молча смотрела на него сверху вниз. Внутри неё всё замерло, покрываясь тонкой коркой льда. Эта немая сцена казалась почти нереальной, сюрреалистичной: всесильный, безжалостный Джеймс Блэквуд, перед которым трепетал весь теневой Лондон, сейчас стоял перед ней на коленях, смиренно склонив голову у её ног.

В спальне воцарилась удушливая, давящая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Наконец Джеймс поднял голову, и его тёмный, обжигающий взгляд пригвоздил её к месту.

— Запомни одну вещь, — тихо начал он, и в его голосе звенела такая пугающая, оголённая искренность, от которой у неё перехватило дыхание. — Перед кем угодно в этом проклятом мире я могу быть чудовищем. Для кого угодно я буду безжалостным дьяволом, если того потребуют обстоятельства.

Он сделал короткую паузу, ловя каждый оттенок эмоций на её бледном лице.

— Но перед тобой я никогда не играл. И играть не собираюсь.

Амели горько, изломанно усмехнулась. Этот тихий звук прозвучал в тишине комнаты как пощёчина.

— Играть? — её голос дрожал от с трудом сдерживаемых слёз и подступающей истерики. — О нет, Джеймс. Ты уже сыграл свою роль. И сыграл её безупречно. Это была твоя лучшая, самая гениальная роль, в которую я, как последняя дура, поверила всем сердцем.

Джеймс едва заметно кивнул, принимая этот удар. На его лице не отразилось злости — только глубокая, бесконечная усталость человека, который понимает, что заслужил каждое обвинение.

— Возможно, — глухо согласился он.

Но в следующую секунду его взгляд потяжелел, наливаясь той самой опасной, непреклонной силой, которая делала его вожаком.

— Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Имеешь право презирать, проклинать и больше никогда в жизни не смотреть в мою сторону добровольно... Но ты от меня не уйдёшь. Слышишь? Я не отпущу тебя. Никогда.

Джеймс бережно, словно величайшую ценность, взял её тонкую руку в свои ладони. Он поднёс её к лицу и оставил долгий, невесомый, но обжигающий поцелуй на тыльной стороне ладони. А затем медленно поднялся с колен.

Он выпрямился во весь свой немалый рост, нависая над ней и полностью блокируя пути к отступлению. Между их телами практически не осталось расстояния — она физически чувствовала бешеное биение его сердца под дорогой тканью рубашки.

— Ты только моя, Амели. До самого конца, — выдохнул он ей прямо в губы.

Девушка задохнулась от этой собственнической ласки и попыталась резко отвернуться, уклоняясь от его дыхания. Но Джеймс среагировал мгновенно: его пальцы мягко, но непреклонно обхватили её лицо за подбородок, заставляя снова посмотреть на него в упор.

— Ты услышала меня? — потребовал он ответа, вглядываясь в штормовую синеву её глаз, в которых сейчас плескались страх, гнев и остатки разбитой любви.

Амели ничего не ответила. Её молчание было громче любого крика. Напрягшись всем телом, она изо всех сил упёрлась ладонями в его грудь и резко толкнула его в сторону. Джеймс, не желая причинять ей боль ответной силой, поддался её толчку и отступил на шаг.

Пользуясь этой секундной свободой, Амели стремительно обошла его и бросилась вглубь комнаты, увеличивая разделяющее их расстояние, словно спасаясь от смертоносного пламени.

Прошла почти неделя.

За эти семь дней Амели изменилась настолько сильно, что даже вымуштрованная, привыкшая ко всему охрана особняка Блэквудов постепенно ослабила хватку и перестала смотреть на неё с прежней настороженностью. Буря, бушевавшая в её душе, казалось, утихла, оставив после себя лишь ровную, безжизненную гладь.

Она больше не кричала. Не устраивала истерик, не швыряла дорогие вазы в стены и не пыталась выбить запертые двери. Она больше не требовала немедленно отпустить её и не осыпала Джеймса проклятиями при каждой встрече. Даже её взгляды, прежде полные жгучей, искрящейся ненависти, теперь стали тусклыми и безразличными.

Амели превратилась в послушную тень этого огромного, холодного дома. Она просыпалась по часам, молча завтракала в огромной, пугающе пустой столовой, равнодушно принимая пищу из рук прислуги. Днём она часами бродила по тенистым аллеям сада, кутаясь в тёплый кардиган, или сидела в полумраке фамильной библиотеки. Она могла часами держать на коленях раскрытый фолиант, лениво перелистывая пожелтевшие страницы, в которые даже не вчитывалась. А с наступлением сумерек тихо возвращалась в свою комнату и запиралась изнутри.

Казалось, гордая француженка сломалась и наконец смирилась со своей участью золотой клетки.

И именно это пугало Джеймса больше всего.

Он слишком хорошо знал человеческую природу, слишком долго жил в мире, где за каждым затишьем неизменно следовал смертоносный ураган. За годы правления синдикатом Блэквуд усвоил одно золотое правило: когда сильный, свободолюбивый человек прекращает борьбу слишком быстро и без видимых причин — это значит лишь то, что он перестал действовать импульсивно и начал думать.

Один из таких вечеров выдался особенно тихим. В библиотеке мягко потрескивал камин, отбрасывая причудливые блики на корешки старинных книг. Джеймс стоял у окна, сжимая в руке бокал с янтарным виски, и молча, сквозь ресницы наблюдал за Амели. Она сидела в глубоком бархатном кресле, переводя взгляд с одной строчки на другую. Она знала, что он здесь, но даже не удостоила его мимолётным взором.

— Странно, — негромко произнёс Джеймс. Его низкий бархатный голос мягко разрезал тишину комнаты.

Амели медленно, едва слышно перевернула страницу.

— Что именно? — её тон был абсолютно ровным, лишённым каких-либо эмоций.

— Ты больше не пытаешься сбежать, — Джеймс сделал глоток, не сводя с неё пронзительных тёмных глаз. — Не ищешь лазейки. Не крадёшь ножи со стола.

— А в этом есть хоть какой-то смысл? — тихо спросила она, даже не подняв головы.

— Не знаю. А он есть?

Только тогда Амели впервые за несколько дней оторвала взгляд от книги и посмотрела ему прямо в глаза. В её взоре не было злости. Только бесконечная, выжигающая душу усталость и... пустота.

— Нет, — ответила она.

Этот ответ прозвучал слишком спокойно. Слишком легко. И именно поэтому Джеймс не поверил ей ни на секунду. В его мире за такой идеальной покорностью всегда скрывался занесённый над спиной клинок.

Как только он вышел из библиотеки, его лицо мгновенно утратило малейшие признаки мягкости, превратившись в суровую ледяную маску. Напряжение, которое он сдерживал при Амели, вырвалось наружу.

— Усильте охрану, — ледяным тоном приказал он начальнику безопасности, который тут же вырос перед ним в коридоре. — С этой секунды удвойте посты у северного крыла, в саду и по всему внешнему периметру. Камеры видеонаблюдения проверять лично каждые полчаса. И передай прислуге: никто, слышишь, никто из персонала не должен оставаться с ней наедине в комнате дольше пяти минут.

Охранник удивлённо приподнял брови:

— Вы думаете, мисс Делакруа что-то замышляет, босс? Она ведь выглядит такой... подавленной.

Джеймс остановился и медленно застегнул ремешок дорогих часов на запястье, сверкнув глазами в полумраке коридора.

— Я не думаю, — он бросил тяжёлый, мрачный взгляд на закрытую дверь библиотеки. — Я уверен.

Тем временем сама Амели действительно ждала.

Но она ждала не глупого, отчаянного случая и не чуда. Она, как прирождённая дочь лидера мафиозного клана, хладнокровно ждала единственного — человеческой ошибки. Того самого короткого мгновения, когда бдительность её тюремщиков притупится от её мнимой слабости.

И вскоре эта ошибка произошла.

Каждое утро ровно в девять часов в её комнату приходила молодая, тихая горничная. Она приносила свежие полотенца, меняла постельное бельё и наводила порядок. Девушка всегда катила перед собой небольшую металлическую тележку со средствами для уборки. В самом низу этой тележки, под кипами чистого белья, всегда лежал аккуратно сложенный запасной комплект серой рабочей формы персонала — на случай, если горничная испачкает основной во время работы.

Первые дни Амели делала вид, что не замечает девушку. Но на самом деле её острый, цепкий ум фиксировал каждую мельчайшую деталь.

Она знала, во сколько раздаётся первый стук в дверь. Знала, сколько минут уходит у прислуги на чистку ванной комнаты. Знала, в какой именно угол горничная ставит свою тележку. И главное — она заметила, что, уходя в ванную менять полотенца, девушка оставляла тележку в комнате без присмотра ровно на три с половиной минуты.

На четвёртый день Амели решила действовать. Когда горничная уже заканчивала уборку, Амели, сидевшая у окна, негромко попросила:

— Принеси мне, пожалуйста, ещё пару книг по искусству из нижней библиотеки. Мои уже закончились.

Девушка, польщённая вежливым обращением гостьи, приветливо улыбнулась:

— Конечно, мисс. Я сейчас всё сделаю.

Она торопливо вышла из комнаты, оставив тележку у двери. Этого времени Амели хватило с избытком.

Бесшумно, словно тень, она скользнула к тележке. Её тонкие пальцы мгновенно нырнули в нижний отсек, извлекая оттуда аккуратно сложенное серое платье горничной и белый передник. Сложив одежду в несколько раз, Амели метнулась к своему огромному гардеробу и спрятала форму на самую верхнюю полку, под стопку тяжелых зимних свитеров, которые сейчас никто не трогал.

Когда горничная вернулась с книгами, Амели уже сидела на прежнем месте, безучастно глядя в окно. Девушка ничего не заподозрила и спокойно покатила тележку прочь.

Следующие три дня Амели не предпринимала абсолютно ничего. Она продолжала оставаться образцом покорности и тишины, усыпляя бдительность охраны. Она знала: спешка губит даже самые гениальные планы.

Но каждую ночь, когда особняк погружался в глухую, тревожную тишину, Амели тихо подходила к шкафу. Она открывала дверцу, касалась кончиками пальцев грубой ткани спрятанной формы, убеждаясь, что её билет на свободу на месте, и закрывала шкаф обратно.

Она уже всё решила. Ей просто нужно было дождаться дня, когда даже самая свирепая охрана Джеймса Блэквуда на одну секунду отведёт взгляд в сторону. И тогда она исчезнет.

Это утро разорвало привычную, гнетущую тишину особняка Блэквудов непривычным, резким шумом. Едва Джеймс успел сделать первый глоток крепкого чёрного кофе, как полированная поверхность стола отозвалась требовательной вибрацией телефона. Он бросил быстрый, цепкий взгляд на светящийся экран. Высветившееся имя заставило его внутренне подобраться. Он тут же нажал на кнопку приема.

— Слушаю, — сухо произнес он.

С каждым мгновением лицо мужчины становилось всё более суровым, словно высеченным из камня. Брови сошлись у переносицы, а в тёмных глазах вспыхнул холодный деловой блеск.

— Буду через двадцать минут. Ждите.

Не тратя времени на бесполезные расспросы, он оборвал вызов. Экстренный звонок из штаб-квартиры синдиката мог означать лишь одно: на подконтрольной территории произошло то, что требовало его личного, немедленного вмешательства. Железная дисциплина Блэквудов не знала исключений.

Он стремительно поднялся из-за стола, перехватил связку ключей и уже на самом пороге особняка притормозил возле начальника своей личной охраны. Его взгляд, устремлённый на подчинённого, был подобен лезвию ножа.

— Меня не будет несколько часов, — негромко, но так, что у собеседника по спине пробежал мороз, произнес Джеймс. — Глаз с неё не спускать.

— Всё под полным контролем, босс, — поспешил заверить тот.

— Если вы потеряете её из виду хотя бы на одну жалкую минуту... — Джеймс сделал паузу, наклонившись к самому лицу мужчины, — лучше вам самим сделать так, чтобы я вас больше никогда не нашёл.

Тяжёлые ворота особняка бесшумно разошлись, и массивный чёрный внедорожник, тихо урча мотором, растаял в серой утренней дымке.

Амели наблюдала за этой сценой из-за плотных штор окна второго этажа. Её сердце колотилось в груди, словно раненая птица, но внешне она оставалась неподвижной. Она стояла так ещё несколько минут, гипнотизируя взглядом закрывшиеся кованые створки ворот, словно проверяя, не вернётся ли хищник назад.

Только когда тишина во дворе снова стала абсолютной, Амели медленно, стараясь не шуметь, подошла к гардеробу. Из-под тяжёлых зимних свитеров она извлекла припрятанный серый сверток.

Переодевание заняло пару минут. Сбросив привычную одежду, она натянула грубую, пахнущую дешёвым стиральным порошком форму горничной. Собрала свои роскошные тёмные волосы в тугой низкий пучок, закрепив его незаметными шпильками, и надела плотную медицинскую маску, скрывшую половину её лица.

Она взглянула на себя в зеркало. Из зазеркалья на неё смотрела совершенно незнакомая девушка — безликая, незаметная деталь этого огромного, бездушного дома. Жертва превратилась в невидимку.

Амели сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять дрожь в коленях.

«Сейчас или никогда. Другого шанса не будет».

Толкнув перед собой тяжёлую металлическую тележку, загруженную пухлыми мешками с грязным бельем, она уверенно шагнула за порог своей комнаты.

Никакой суеты. Никаких испуганных взглядов по сторонам. Каждое её движение было размеренным, плавным — именно так ходили люди, изо дня в день выполняющие монотонную, тяжёлую работу. Она миновала бесконечный коридор, скользнула на крутую винтовую лестницу для прислуги, где хозяева дома почти никогда не появлялись, и вскоре оказалась у технического выхода, ведущего в задний сад.

Там царило оживление.

Садовники как раз принимали утреннюю поставку редких декоративных кустов из оранжереи. Несколько крепких парней шумно разгружали деревянные ящики, водитель грузовика о чём-то яростно спорил с управляющим, размахивая накладными, а охранники у ворот лениво поглядывали на этот хаос, отвлечённые суматохой.

Амели, опустив голову и глядя исключительно себе под ноги, покатила тележку мимо них. Она была настолько органична в этой роли, что никто из присутствующих даже не поднял головы. Для них она была просто очередной безымянной деталью интерьера.

Она толкнула плечом незапертую техническую калитку в дальнем углу сада.

Один шаг. Второй. Третий.

И впервые за долгие, мучительные дни её лицо овеял по-настоящему свободный, чистый воздух за пределами колючей проволоки особняка.

Не оборачиваясь, Амели оставила тележку у забора и стремительно скользнула в глухую тень векового, густого леса, который плотной стеной окружал поместье Блэквудов. Лишь скрывшись за первыми стволами деревьев, она позволила себе сорваться на бег.

Холодный воздух обжигал лёгкие, сухие ветки нещадно хлестали по лицу и цеплялись за подол серого платья, но она не обращала на это внимания. Внутри неё горело только одно неистовое чувство — безумная, отчаянная жажда свободы. Ей казалось, что она успела. Что она переиграла его.

——————————

Тем временем встреча в стеклянном офисе в центре Лондона завершилась на удивление быстро. Вопросы безопасности, казавшиеся критическими, решились буквально парой подписей.

Но сидя на заднем сиденье своего автомобиля по дороге назад, Джеймс не находил себе места. Внутри него ворочалось странное, липкое чувство тревоги. Его интуиция — обострённое звериное чутьё, которое не раз спасало ему жизнь в криминальных войнах, — сейчас буквально кричало о том, что что-то идёт не так.

Слишком всё было спокойно. Слишком вовремя возник этот вызов.

Внедорожник мягко затормозил во дворе особняка. Джеймс вышел из салона, на ходу застёгивая пиджак, и уже собирался подняться по ступеням к главному входу, как его взгляд зацепился за фигуру в серой форме горничной в дальнем конце двора.

Женщина катила пустую тележку в сторону сада.

Он машинально проследил за её движениями.

Один шаг. Второй. Третий.

Её походка была слишком лёгкой для прислуги, привыкшей носить тяжести. Спина — слишком прямой, а плечи — напряжёнными, словно она каждую секунду ждала удара в спину.

Джеймс замер на месте, и его дыхание перехватило.

«Не может быть...»

Даже спрятав свои роскошные волосы и скрыв лицо под маской, она не смогла спрятать от него то, как двигалось её тело. Этот упрямый поворот головы, этот изящный шаг — он узнал бы её из миллиона других женщин даже в кромешной тьме.

Но он не закричал. Не бросился в погоню, созывая охрану.

Вместо этого на его бледном лице проступила едва заметная, хищная и пугающе довольная улыбка. Глаза Джеймса опасно сузились, когда он молча наблюдал за её побегом. Смотрел, как она ловко лавирует между садовниками. Как проскальзывает сквозь калитку. Как её хрупкий силуэт окончательно растворяется в лесной чаще.

Только когда шорох её шагов полностью затих, Джеймс медленно повернул голову к испуганному начальнику охраны, который стоял рядом, ничего не замечая.

— Никому ни слова об этом, — тихо, но чертовски властно произнес Блэквуд.

Тот недоуменно нахмурился, переводя взгляд на пустой сад:

— Но, господин Блэквуд...

— Я сказал — тихо, — оборвал его Джеймс.

Он неторопливым, плавным движением снял свой дорогой пиджак и небрежно бросил его на капот внедорожника. Ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и закатал рукава, обнажая крепкие предплечья.

Его взгляд скользнул в сторону темнеющего леса. Он не собирался спешить. Джеймс прекрасно знал, что Амели будет бежать изо всех сил, тратя драгоценную энергию на панику. И он знал ещё одну непреложную истину этого мира: испуганная, загнанная добыча очень быстро устает и начинает совершать свои самые роковые ошибки.

Охота началась. И на этот раз он собирался насладиться ею до конца.