На счет пять- беги.

В просторной столовой, залитой багровыми лучами угасающего южного заката, время словно замедлило свой ход. Шумный детский смех за окном постепенно отдалялся, уступая место тяжелым, давящим сумеркам.

Оставшись вдвоем за массивным дубовым столом, мужчины долго не могли нарушить тишину. Серебряные кубки с молодым вином стояли нетронутыми, отражая тусклые блики догорающего дня.

Борс заговорил первым. Его обычно громовой, уверенный голос упал до глухого, сокрушенного шепота.

— Я знаю, Малор... — граф тяжело опустил свою широкую, мозолистую ладонь на гладкое дерево стола и виновато втянул голову в плечи. — Не должен был говорить об этом. Проклятый дурак...

Борс замолчал, уставившись в темнеющую глубину скатерти. Вся его графская гордость и напускная веселость испарились без следа. Перед Малором сидел не бесстрашный ветеран, а глубоко израненный человек, который только что собственными руками разорвал шрамы на сердце любимой женщины.

Малор смотрел на него понимающим, спокойным взглядом. В его черных глазах не было осуждения. Рыцарь, выросший под грузом отцовского презрения, слишком хорошо знал, что такое скрытая семейная боль. Он не стал перебивать друга глупыми утешениями, даруя Борсу то, в чем тот нуждался больше всего — право выговориться.

И Борс продолжил, судорожно сжав пальцы в кулак:

— Сколько нам еще осталось прожить, брат? — в его глазах, обычно полных задора, сейчас застыла леденящая душу тоска. — Каждый новый поход, каждая новая битва на передовой может стать последней. В промерзших окопах Севера смерть ходит за нами по пятам, и ты это знаешь не хуже меня. Я не хочу пасть в грязь под стрелами варваров и ничего не вспоминать перед лицом смерти... Я должен видеть в этот самый последний момент свою жену. Морану. С нашими детьми на руках, Малор... Зная, что я ухожу не просто так. Зная, что я принес в этот мир наше продолжение. Нашу кровь.

Граф тяжело, прерывисто вздохнул, и на его широком лбу проступила складка яростного бессилия. Он резко мотнул головой, словно пытаясь прогнать невидимых призраков:

— Не верю я столичным лекарям, Малор. Не верю этим святошам в рясах, которые заглядывали Моране в глаза и качали своими головами. Не верю.

На просторной кухне усадьбы царил густой предвечерний полумрак, пахнущий сушеной мятой, остывающей печью и старым деревом. Единственным звуком в этой давящей пустоте был частый, рваный стук ножа о деревянную доску.

Морана стояла у разделочного стола, спиной к двери. Вся её гордая, безупречно прямая осанка сейчас казалась хрупкой, готовой надломиться от малейшего вздоха. Женщина изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу эмоции, упрямо не позволяя слезам скатиться по бледным щекам.

Она яростно, методично резала яблоки для вечернего пирога, словно эта простая домашняя работа могла защитить её от нахлынувших воспоминаний. Но её пальцы судорожно сжимали рукоять, а руки заметно, мелко дрожали, из-за чего лезвие ножа то и дело соскальзывало по сочной кожуре, с глухим стуком вонзаясь в доску. Каждый удар Борса по её сердцу там, в столовой, отозвался здесь этим дрожащим, беззащитным стуком.

Девушка тихо замерла в дверном проеме, превратившись в неприметную, безмолвную тень.

Птичка стояла неподвижно, прижав забинтованные ладони к груди, и совершенно не понимала, что ей делать.

Всё её израненное существо, выросшее в казематах, было парализовано этой сценой. Такие глубокие, искренние человеческие чувства и эмоции она не знала, никогда не видела в своей жизни. В Рихтане люди плакали только от физической боли под кнутами, а лорды скалили зубы в жестокой, циничной злобе.

Видеть, как сильная, волевая женщина, которая не кланялась инквизиторам и ласково гладила её по серебряным волосам, безмолвно ломается от простых слов мужа о детях — это было странно, дико и пугающе. Птичка могла бы сбежать, скрыться в своей комнате от этой чужой трагедии.

Но она рискнула подойти чуть ближе.

Девушка сделала несколько медленных, робких шагов из темноты дверного проема, сокращая дистанцию.

Её серые глаза неотрывно следили за дрожащими плечами Мораны. Птичка шла вслепую, ведомая лишь одним внезапным, чистым импульсом — желанием беззвучно встать рядом с той, кто первая подарил ей тепло Юга.

Стук ножа о деревянную доску внезапно прекратился. Морана не повернула головы, продолжая смотреть на разрезанное яблоко перед собой, но её дрожащие пальцы медленно выпустили рукоять. В звенящей тишине кухни её голос прозвучал непривычно глухо, лишенный всякой прежней певучести.

— Знаешь... у меня ведь никогда ничего не было, — тихо, обращаясь скорее к темноте за окном, произнесла Морана.

Она сделала тяжелый, прерывистый вдох, и её плечи едва заметно опустились, словно под весом невидимого доспеха. Птичка замерла в двух шагах от неё, боясь сделать даже вдох, чтобы не спугнуть эту внезапную, пугающую исповедь.

— Родители оставили нас с братом слишком рано, — продолжила хозяйка дома, и в её карих глазах отразился тусклый отсвет остывающей печи. — Мы были совсем детьми. Выживали как могли. Цеплялись за жизнь зубами, делили последнюю сухую корку хлеба и замерзали в каморках, пока столичные лорды пили вино из золотых кубков.

Морана на секунду умолкла. Она крепко зажмурилась, и под её ресницами блеснула чистая, горькая слеза, которую она больше не могла сдерживать.

— А после умер и брат, — её голос сорвался на едва различимый, ломающий гордость шепот. — Ушел на передовую. Сражался за «великую», непогрешимую цель Императора на обледенелых северных рубежах. Там и остался, замерз в безымянной канаве вместе с сотнями других таких же глупых мальчишек. Империя забрала его, оставив мне только его старые, погнутые латы.

Женщина медленно повернулась к девушке. Её лицо, тронутое благородной проседью у висков, сейчас выглядело иссушенным вековой скорбью.

Морана горько, криво усмехнулась, глядя в серые, немигающие глаза:

— Я осталась совсем одна. Зарабатывала деньги на рыцарских турнирах, выдавая себя сначала за мужчину под закрытым шлемом. Тайком пробиралась на ристалище, терпела побои, ломала кости, лишь бы получить хоть несколько серебряных монет за победу. А когда шлем с меня всё-таки сорвали... я дралась на потеху публике. Сбежавшиеся лорды делали ставки на «диковинную бабу в железе», как на ярмарочного зверя. Они смеялись и ждали моей крови. До тех пор, пока на один из таких турниров не приехал Борс.

Морана мягко провела тыльной стороной ладони по щеке, стирая горькую слезу, и на её губах впервые за этот тяжелый вечер проступила слабая, невероятно теплая улыбка.

— Тот рыцарский турнир на Юге должен был стать моим последним, — тихо, глядя на свои испачканные в яблочном соке пальцы, продолжила женщина. — Силы были на исходе, латы брата трещали по швам, а столичная знать в первом ряду уже предвкушала, как очередной лорд выбьет из меня дух. И тут на ристалище вышел Борс. Молодой, заносчивый, весь в начищенном серебре. Громче всех орал, что бабе не место среди мужчин. Ну, я долго думать не стала... подошла и со всей злости врезала ему кулаком прямо в решетку шлема. Нос ему сломала в трех местах.

Морана негромко, грустно рассмеялась, и этот чистый звук окончательно разогнал холодные тени на темной кухне.

— Я думала — всё, конец. Сейчас его люди казнят меня на месте за оскорбление графского рода. А Борс... Борс поднялся из этой пыли, утирая кровь с лица, посмотрел на меня и словно умом повредился. Этот сумасшедший медведь после сломанного мной носа месяцами просил моей руки. Он таскался за мной по всем провинциям, караулил у каморок, во во все горло клялся, что не отступит, пока я не соглашусь стать его женой. Он вырвал меня из этого ада. Защитил от насмешек лордов, привез в этот дом и заставил поверить, что я снова человек. Он отдал мне всё свое сердце.

Женщина сокрушенно опустила голову, и её плечи снова судорожно вздрогнули:

— И именно поэтому мне сейчас так невыносимо, до крика больно. Борс заслуживает носить на руках своих детей, учить сына держать щит... А я не могу дать ему этого. Моё тело истощено теми голодными зимами и побоями на турнирах. Столичные лекари правы. Я пустая. И когда он мечтает вслух о наших детях, я чувствую, что проклятое прошлое до сих пор держит меня за горло, не отпуская даже в этом цветущем саду.

Морана тяжело оперлась ладонями о край стола, и её голос упал до едва различимого, трепетного шепота, в котором звенела глубокая благодарность к мужу.

— А ведь его покойный отец тогда уже нашел ему невесту, — тихо, глядя на застывший на доске нож, произнесла женщина. — Это должен был быть выгодный, расчетливый брак с какой-то очень богатой и влиятельной семьей из столичной провинции. Старый граф спал и видел этот союз, который укрепил бы их дом и принес сундуки с золотом. Но Борс... — Морана горько, но с невыносимой гордостью усмехнулась. — Этот упрямый медведь пришел в отцовский замок, прилюдно бросил свитки в камин и сказал отцу прямо в лицо, что лучше навсегда откажется от графского титула, от земель и от наследства, чем свяжет свою жизнь с кем-то, кроме меня.

Женщина наконец полностью повернулась к Птичке. Из её карих глаз, залитых слезами, ушла вся былая строгость. Осталась лишь чистая, обнаженная уязвимость.

— Он пошел против воли семьи ради меня, птичка. Точно так же, как Малор на пиру пошел против Императора и своего великого отца ради тебя. Они одинаковые, эти двое. Безрассудные, гордые дураки, которые готовы сжечь свое будущее ради раненых птиц, которых они решили защитить... Борс отдал мне свою жизнь, свободу и имя. И теперь, когда я смотрю в его счастливые глаза, когда слышу, как он мечтает о детях, мне кажется, что я предаю его. Предаю тем, что внутри меня — лишь мертвая, бесплодная пустота.

Морана не успела договорить. Последнее слово застряло в её пересохшем горле, а карие глаза испуганно расширились.

На пороге темной кухни, бесшумно выросши из полумрака коридора, стоял Борс. Граф зашел тихо, двигаясь непривычно медленно, словно боялся спугнуть хрупкую ночную тишину. В его фигуре больше не было прежней размашистой солдатской прыти — только глухая, сокрушенная покорность человека, готового принять любой удар. Борс упрямо не смотрел на девушку, полностью сосредоточив свой взгляд на плачущей жене.

— Оставь нас, — негромко, но твердо произнес граф.
В его басистом шепоте не было приказа — лишь глубокая просьба мужчины, который должен был остаться с любимой женщиной один на один.

Птичка послушно направилась вон из кухни. У самого дверного проема она не выдержала и, затаив дыхание, взглянула напоследок через плечо.

В полумраке кухни разыгрывалось настоящее таинство исцеления. Морана, потеряв остатки своего нерушимого аристократического спокойствия, в отчаянии попыталась оттолкнуть мужа. Её кулаки с глухим, частым стуком бессильно заколотили по его широкой, закованной в рубаху груди. Она била его за свою слабость, за пустоту внутри и за его слишком красивые, несбыточные мечты.

Но Борс даже не шелохнулся. Он послушно принимал эти удары, а затем одним плавным, мощным движением перехватил её дрожащие руки за запястья. Граф железной, но невероятно бережной хваткой притянул Морану к себе и намертво зажал её в своих огромных медвежьих объятиях, полностью укрывая своим телом от всего жестокого мира.

Девушка видела, как Борс уткнулся носом в волосы жены, что-то тихо, ласково и непрерывно шепча ей на самое ухо. Его широкая, мозолистая ладонь, привыкшая к рукояти тяжелого меча, сейчас с бесконечной нежностью гладила Морану по голове.

Птичка смотрела, как волевая хозяйка усадьбы окончательно обмякла в его руках, и теперь беззвучно, горько плакала, утыкаясь лицом в его плечо. В этой темной комнате, пахнущей яблоками и лавандой, Борс забирал её вековую скорбь себе.

Девушка медленно отвернулась и перешагнула порог, тихо прикрывая за собой тяжелую дубовую дверь.