На счет пять- беги.

Весь мир горел.

Священная Империя Рихтан, веками ковавшая свои незыблемые законы в белом мраморе, теперь тонула в яростном, багрово-черном пламени. Высокие шпили Церквей с оглушительным, предсмертным грохотом рушились на каменные мостовые столицы, поднимая к затянутому сажей небу тучи раскаленной пыли. Священные фрески трескались и осыпались пеплом.

Воздух был настолько густым от запаха гари и горящей плоти, что им невозможно было дышать. Кругом стоял сплошной, разрывающий барабанные перепонки людской крик — кричали все: от нищих в портовых трущобах до великих лордов, чьи парадные шелка вспыхивали за секунды. Империя, мнившая себя великой, пала.

И посреди этого пылающего безумия возвышался огромный, зловещий курган. Он был сложен не из камней, а из сотен пустых, искореженных рыцарских доспехов, сброшенных в одну общую кучу. На самой вершине этого железного склепа стоял человек.

Его фигура была полностью залита чужой, еще дымящейся кровью. Из-под его тяжелых сапог по латам мертвецов стекали багровые струи. Человек стоял неподвижно, лениво опустив обнаженный меч, с которого на пепел падали темные капли. Из-за густого, едкого дыма, волочащегося по кургану, его лица не было видно. Лишь темный, монолитный силуэт.

Но от этой безмолвной фигуры веяло такой сокрушительной силой, что становилось ясно: именно этот палач принес империи смерть. Он был к этому причастен. Он и был этим концом.

Принц Адриан распахнул глаза мгновенно, словно от толчка в грудь.

Наследник престола резко сел на просторной постели, судорожно хватая ртом холодный воздух. Сердце бешено, до боли колотилось в ребрах, а всё его тело было насквозь пропитано липким, холодным потом.

Адриан согнулся пополам, содрогаясь в глубоком, удушающем кашле. Он кашлял так яростно и надсадно, словно в этом проклятом сне его легкие действительно до краев надышались гарью от рушащихся церквей столицы. Настоящий, осязаемый запах копоти всё ещё стоял в его носу, хотя вокруг царил идеальный, стерильный покой его личных покоев.

Принц судорожно сжал пальцами тяжелое одеяло, пытаясь унять мелкую дрожь в руках, и уставился в темноту спальни.

Адриан наконец перевел дыхание. Удушливый приступ отступил, оставив лишь саднящую боль в груди. Принц медленно опустил дрожащую руку, которой только что прикрывал рот во время кашля, и замер, залитый бледным светом луны.

На его ладони темнело свежее, вязкое пятно крови.

В полумраке спальни эта багровая клякса выглядела как несмываемое клеймо. Адриан пристально, не мигая, смотрел на свои испачканные пальцы. Дым из его сновидений не был иллюзией. Он материализовался в его собственной плоти, медленно выжигая легкие.

Принц тяжело откинулся на подушки, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый холодный ком бессилия.

Ему с самого детства снились эти странные, пугающие сны. Мрачные видения о разрушении, о чужой магии и о черном пепле, который рано или поздно покроет Рихтан. Будучи ребенком, он не понимал их значения, но инстинктивно чувствовал, что в Священной Империи, где за малейшее отклонение от церковных догм отправляли на костер, о таком нельзя даже заикаться. Он не смел рассказать об этом ни отцу, ни святошам из Церквей.

Лишь однажды, когда ему было всего семь лет, измученный очередным ночным кошмаром маленький Адриан совершил роковую глупость. Он в слезах доверился своей старой, доброй няне — единственному человеку во дворце, который ласково гладил его по голове и пел колыбельные.

На следующий же день женщина бесследно пропала. Её комнаты оказались пусты, а испуганные слуги шепотом передавали, что ночью её увели безмолвные стражи Инквизиции. К вечеру её место заняла строгая, молчаливая надзирательница в сухой серой рясе. Больше Адриан свою няню никогда не видел.

Этот жестокий урок врезался в его память на всю жизнь. Император Максимилиан бдительно охранял чистоту своей династии. Если бы отец или епископы узнали, что наследник престола видит пророческие, пахнущие скверной сны и сейчас, его бы не пощадили, несмотря на королевскую кровь.

Принц брезгливо вытер окровавленную ладонь о белоснежную простыню, оставляя на ней рваный бурый след.

Внутри него заворочалось глухое, пугающее знание. Адриан точно, до дрожи в поджилках знал: с ним не всё в порядке. Он не был «чистым». В его венах дремала та самая сила, которую его отец так фанатично пытался выжечь из этого мира. И эта сила требовала ответов.

Два дня в усадьбе Борса казались бесконечными, словно весеннее солнце Юга внезапно потеряло свое целебное тепло. Натянутое, звенящее безмолвие зависло над цветущими садами, готовое в любую секунду расколоться от малейшего шороха.

Малор бежал. Суровый рыцарь, не знавший страха на обледенелых передовых рубежах, теперь отчаянно избегал Птичку. Он не мог заставить себя переступить порог столовой, если она сидела там, и упрямо отводил глаза, когда их пути случайно пересекались в длинных галереях дома. С самого рассвета Малор пропадал на тренировочном поле, до седьмого пота изнуряя тело бессмысленными ударами, или уезжал с Борсом на дальний обход владений, возвращаясь лишь глубокой ночью, когда в усадьбе гасли последние свечи.

Ледяная волна стыда за свой ночной срыв всё еще жгла его изнутри. Ему казалось, что, коснувшись её запястий железной хваткой, он навсегда стер то хрупкое доверие, которое они выстраивали две недели.

Птичка ждала удара. Каждое утреннее пробуждение давалось ей с трудом, а сердце бешено колотилось в груди, стоило на первом этаже раздаться живым голосам. Всю свою жизнь в казематах она знала одно непреложное правило: раскрытая тайна — это смертный приговор. Она была абсолютно уверена, что стоило Малору услышать её хриплый шепот в ночи, как он сразу же расскажет обо всем Борсу и Моране. Ожидание немедленного разоблачения, допросов и новых кандалов выжигало её изнутри.

Но этого не произошло.

Малор упрямо хранил её тайну. Он не проронил ни слова ни названому брату у костров на объезде, ни Моране за редкими совместными трапезами. Рыцарь запер это знание в собственной голове, не требуя платы и не используя его как оружие.

Для Птички, привыкшей к безжалостному цинизму империи, это безмолвие Малора было странным, диким и пугающим. Крепость её молчания устояла перед палачами Церквей, но теперь она медленно плавилась под тяжестью его непонятного, спасительного великодушия.

От чуткого взгляда хозяев поместья не укрылась эта внезапная, леденящая полоса отчуждения. Морана хмурилась, то и дело провожая Малора долгими, вопросительными взглядами, когда тот в очередной раз молча отказывался от ужина и уходил в свои покои. Женское чутье подсказывало ей, что в усадьбе произошло что-то неладное, и она уже собиралась устроить рыцарю прямой допрос.

Но Борс мягко удержал жену за плечо.

Граф, обычно такой шумный и бесшабашный, в этот раз проявил удивительный такт. Он покачал головой, призывая Морану к молчанию.

Борс слишком хорошо знал своего названого брата. Он помнил того угловатого черноволосого мальчишку с мертвым взглядом, которого он когда-то забрал из раскисшей грязи замка Ториан. Малор всегда переживал свои самые страшные бури в абсолютном, глухом одиночестве, заперев эмоции на сто замков. Борс понимал: если сейчас начать давить на него с расспросами, Малор просто замкнется в себе окончательно или соберет вещи и уйдет прочь из поместья.

Граф твердо решил не вмешиваться. Он верил брату как самому себе. Борс точно знал, что Малор не совершит низости, а если в его уставшей голове созрела новая проблема — он сам всё расскажет. Когда придет время.

А пока это время не наступило, Борс продолжал молча прикрывать его спину, увлекая в новые походные хлопоты на дальних виноградниках и делая вид, будто ничего не замечает.

На третий день звенящее напряжение в усадьбе Борса достигло своего предела. Воздух в коридорах казался настолько густым, что дальше молчать было невозможно, и Морана решительно взяла бразды правления в свои руки.

Вечером она собрала всех в просторной, залитой мягким закатным светом столовой. Официальным предлогом была объявлена проба нового молодого вина из дальних виноградников Борса — традиция, которую в усадьбе свято чтили каждую весну.

Они сидели все вместе за массивным дубовым столом. Борс, на удивление притихший, аккуратно разливал рубиновый напиток по кубкам. Морана сидела во главе, её строгий, но проницательный взгляд карих глаз то и дело скользил по лицам мужчин.

Птичка устроилась на своем привычном месте в углу стола. Она была в своей чистой дорожной одежде, а её серебряная коса по привычке пряталась под воротником. Девушка сидела неподвижно, баюкая на коленях перевязанные белым льном запястья, и из-под опущенных ресниц настороженно ловила каждое движение Малора.

Сам рыцарь сидел напротив нее, застыв как каменное изваяние. Он уставился в свой нетронутый кубок, упрямо не поднимая головы, ночной срыв всё еще не покидал его. Тяжелая тишина давила на плечи сидящих, мешая сделать даже вдох.

Но внезапно этот душный, замерший мир столовой был разорван снаружи.

Сквозь открытые настежь окна, вместе с прохладным вечерним ветерком и ароматом цветущих яблонь, в комнату ворвались звонкие, чистые и заливистые детские голоса. Это были дети местных крестьян и портовых рабочих, которые трудились на виноградниках и конюшнях Борса. Закончив дневные хлопоты, маленькие сорванцы устроили шумную игру прямо на гравийных дорожках заднего двора. Они со смехом бегали наперегонки, толкались и беззаботно выкрикивали какие-то свои, понятные только им детские дразнилки.

В этой звенящей, пропитанной взрослым страхом и виной столовой этот чистый, искренний детский смех прозвучал как гром среди ясного неба.

Борс нарушил тишину первым. Он шумно выдохнул, поставил глиняный кувшин на гладкое дерево стола и с мягкой, доброй улыбкой повернулся к окну, прислушиваясь к доносившемуся со двора веселому топоту босых ног.

— О, снова пришли помогать родителям, — негромко, с привычным басовитым теплом пробасил граф, качая головой. — С самого полудня крутились у повозок с бочками. Стараются, сорванцы. Морана, любовь моя, надо бы в следующий раз угостить их твоими яблочными пирогами. Они заслужили.

Хозяйка дома тепло улыбнулась мужу, и её строгий взгляд на секунду смягчился. Она ласково накрыла ладонью широкую руку Борса, безмолвно соглашаясь с его предложением. В этой усадьбе на Юге к людям относились по-человечески, и детская радость ценилась здесь выше, чем столичные золото и титулы.

Малор медленно поднял голову. Слова друга и доносящийся с улицы беззаботный смех крестьянских детей заставили его внутренние тиски чуть ослабнуть. Он перевел взгляд на противоположный край стола.

Птичка сидела неподвижно, но её глаза были прикованы к открытому окну. Она затаила дыхание, чутко впитывая этот звонкий, счастливый гомон, который никогда не доносился до сырых подземелий столицы. Для неё, чьё детство было безжалостно стерто латными сапогами инквизиторов и кнутами в казематах, эти голоса за окном звучали как отголоски какого-то чужого, нереального мира. Её тонкие пальцы в белых льняных бинтах едва заметно дрогнули на коленях.

Она медленно перевела взгляд с окна и посмотрела прямо на Малору. Её глаза встретились с его черными, бездонными зрачками.

В этот раз она не стала испуганно отводить взор. В её глазах не было ночного ужаса. В них застыл безмолвный, глубокий вопрос, который она адресовала лично своему спасителю.

— Как представлю, какими будут наши дети, аж дух захватывает! — Борс мечтательно зажмурился, откидываясь на спинку стула и довольно потирая широкую грудь.

В его громовом голосе сейчас звенела такая чистая, искренняя гордость, что он совершенно не заметил, как поменялась атмосфера в комнате.

— Крепкие, большие, — мечтательно продолжил граф, расплываясь в широкой улыбке. — Мальчишки точно пойдут в мой род — плечи в сажень, кулаки как молоты. Будут носиться по этим холмам, ломать деревянные мечи и гонять конюхов. Дочка обязательно возьмет красоту и гордый нрав Мораны...

Но Морана резко притихла. Её пальцы, только что ласково лежавшие на широкой руке мужа, судорожно сжались, а затем она медленно убрала руку со стола. Лицо хозяйки дома бледнело с каждым словом Борса, а в карих, всегда строгих и умных глазах проступила такая острая, невыносимая боль, от которой Малору стало не по себе.

— Борс... не надо, — негромко, почти умоляюще произнесла Морана. Её голос, обычно твердый и певучий, сейчас едва заметно дрожал.

Но граф, увлеченный своими сладкими походными мечтами и согретый молодым вином, будто не слышал её. Он продолжал говорить, глядя куда-то сквозь распахнутое окно, в залитый закатным солнцем сад.

— Чувствую, совсем скоро, Малор, мы вот так же будем сидеть здесь вечером, пить вино и слушать их звонкие голоса и смех с улицы. Наш дом наконец-то наполнится...

Морана резко, со скрежетом отодвинула стул и встала. Кубок на столе покачнулся, едва не пролив рубиновые капли на стол. Женщина упрямо держала спину прямой, но её губы судорожно подрагивали, а на висках выступили капли пота.

Она не проронила больше ни единого слова. Круто повернувшись, Морана стремительным, порывистым шагом покинула столовую, скрывшись за дверью, ведущей на темную кухню.

В столовой снова воцарилась удушающая, свинцовая тишина. Детский смех со двора продолжал звенеть, но теперь он казался жестокой издевкой над замершими за столом людьми.

— Черт... — глухо, едва слышно проговорил Борс.

Вся его разудалая, счастливая хмельная маска соскочила в одну секунду. Огромный граф словно уменьшился в размерах, виновато втянув голову в широкие плечи. Его кулаки бессильно опустились на дубовую столешницу.

Отрезвление пришло мгновенно, окатив его ледяной волной раскаяния — точно так же, как Малора в ту кошмарную ночь. Борс наконец осознал, какую страшную, саднящую рану своей любимой женщины он только что безжалостно вскрыл своим безрассудным монологом.

Птичка сидела неподвижно в своем углу стола. Внутреннее чутье загнанного ребенка подсказывало ей, что в этой мирной столовой только что разыгралась глубокая, невидимая трагедия. Девушка растерянно переводила взгляд с побледневшего Борса на закрытую дверь кухни. Она не знала, что ей делать: остаться здесь, с погруженными в угрюмое молчание мужчинами, или трусливо бежать к себе наверх, скрывшись от этой тяжелой взрослой боли в своей светлой угловой комнате.

Подумав еще несколько секунд, Птичка приняла решение.

Её бледные пальцы в мягких льняных бинтах аккуратно отпустили край стола. Она тихо, почти бесшумно поднялась со стула.

Плавной, легкой походкой она двинулась не к лестнице на второй этаж, а вслед за Мораной. Туда, в прохладную темноту кухни, где хозяйка дома сейчас в одиночестве пыталась справиться со своими слезами.

У самой двери она на секунду замерла. Напоследок обернувшись, она посмотрела на противоположный край стола.

Птичка встретилась взглядом с Малором. Рыцарь сидел неподвижно, но его черные зрачки неотрывно и пристально провожали её фигуру. В его глазах больше не было прежнего упрямого отчуждения и гнетущего стыда. В них читалось немое, глубокое удивление от её поступка и беззвучная, искренняя благодарность.

Они смотрели друг другу прямо в глаза сквозь звенящую тишину столовой, и в этом безмолвном диалоге старые ночные обиды окончательно превратились в пепел.

Тяжелая дверь мягко закрылась за Птичкой, отрезая мужчин от женского уединения.