Голос в ночи
Дни шли мирно, лениво сменяя друг друга в золотистом мареве южной весны. В усадьбе Борса время словно замедлило свой ход, убаюкивая и заставляя забыть о зле, царившем в далекой столице. «Птичка» всё больше времени проводила с Мораной, а Малор с Борсом пропадали на виноградниках или тренировочной площадке. Жизнь усадьбы текла размеренно и правильно.
Пока в одну из ночей этот покой не был нарушен невидимой бурей в голове рыцаря.
Малор лежал в своей постели, уставившись в темный, давящий потолок. Мысли, которые он так усердно гнал от себя при свете дня, ночью возвращались с удвоенной, безжалостной силой. Перед глазами навязчивым хороводом кружились обрывки воспоминаний: багровый след от пощечины великого герцога, сухой смех Императора, истерзанная спина девушки и, главное — бесконечные, серые пограничные окопы.
Вопрос о том, был ли он сам причастен к её пленению, выжигал его изнутри. Особенно от невозможности спросить у нее лично. Ему казалось, что запах гари и чужой крови навечно въелся в его кожу.
Поняв, что уснуть не удастся, Малор тихо откинул одеяло и поднялся. Он остался в одних свободных домашних штанах и легкой холщовой рубахе. Обуваться не стал — босые ноги мягко и абсолютно бесшумно ступали по прохладному деревянному полу.
Рыцарь вышел из своей комнаты и принялся без цели блуждать по погруженным в полумрак коридорам второго этажа. Большой дом спал глубоким, безмятежным сном. Серебряные лучи луны пробивались сквозь узкие окна, вытягивая на паркете длинные, причудливые тени.
Борс с женой давно уже видели десятый сон в своей теплой постели. Из их покоев доносилось лишь едва слышное, размеренное сопение графа, которое в этой звенящей тишине казалось самым мирным звуком во всей империи.
Малор шел медленно, баюкая свою уставшую от мыслей голову в этой прохладе. Ноги сами собой, без всякого приказа разума, вели его вперед. Шаг за шагом, пока он не оказался в самом конце коридора.
Рыцарь замер у угловой гостевой комнаты.
За этой светлой дубовой дверью, укутанная в мягкие простыни, спала «Птичка».
Малор застыл на месте, не сводя глаз с закрытой створки. Внутри него снова заворочалось то самое глухое, давящее чувство вины, смешанное с затаенным, инстинктивным беспокойством. В этой ночной глуши его страх оказаться её палачом ощущались особенно остро.
Малор уже собирался развернуться и уйти обратно к себе, как вдруг до его ушей донеслось то, чего он никак не мог ожидать.
Из темноты девичьей спальни послышался тихий, рваный, едва различимый шепот.Рыцарь замер. Сердце в его груди на секунду перестало биться. Этот звук не был похож на стон от ночного кошмара. Это была связная человеческая речь.
Забыв обо всей своей осторожности и рыцарском такте, Малор толкнул дверь и шагнул в спальню, инстинктивно готовый защитить её от любой опасности. Но увиденное заставило его застыть на пороге как вкопанного.
Комната была погружена в глубокий полумрак. На деревянном столике у окна горел тусклый огарок сальной свечи, подрагивая от легкого сквозняка. «Птичка» сидела на стуле перед небольшим круглым зеркалом. Огромная простыня сползла с её плеч, обнажая тонкую ночную рубашку и багровые шрамы на запястьях. Её серебряные волосы спускались почти до самого пола.
Она не заметила его появления. Её глаза были прикованы к собственному отражению.
Девушка пристально, с каким-то отчаянным, болезненным упрямством следила за движениями своих бледных губ. Она тихо, с огромным физическим трудом проговаривала:
— В... ооо... т т..аа..к ооннни и поззнакомились, ппптичка...
Её голос был хриплым, слабым, абсолютно отвыкшим от звуков. Она словно заново, по крупицам прокладывала дорогу каждому слову сквозь многолетние завалы тишины.
Она сделала глубокий, прерывистый вдох. Тонкие пальцы судорожно сжали деревянные края зеркала, и она упрямо продолжила, пытаясь скопировать певучую, теплую интонацию хозяйки дома:
— Ббборс... ннене бегаай...
Она повторяла слова Мораны.
Внутри Малора в этот миг всё перевернулось. Последние сомнения рухнули: она действительно не была немой от рождения. Она умышленно молчала все эти годы во дворце, выбрав немоту как единственное оружие, способное спасти её разум от палачей.
Малор замер в оцепенении. Разум лихорадочно цеплялся за остатки рыцарского такта, но тело, привыкшее действовать быстрее мыслей, уже сделало шаг вперед.
Он ворвался вглубь комнаты до того, как успел принять хоть какое-то взвешенное решение.
Девушка, услышав резкий шорох за спиной, испуганно вздрогнула всем телом. Очарование её тайного одиночества испарилось. В панике она резко взмахнула руками — и маленькое круглое зеркало с глухим, зловещим стуком повалилось на деревянный пол, укатившись в темноту.
Малор приблизился к ней почти вплотную. Его черные глаза бешено блестели в тусклом пламени свечи.
— Значит... ты правда не немая?! — глухо, сдавленным от подступившего к горлу шока голосом выдохнул рыцарь.
Девушка в ужасе попыталась отпрянуть назад, уйти в сторону, скрыться в своем привычном дальнем углу у окна. Но Малор не дал ей сбежать. Он не знал, откуда внутри него поднялась эта безумная, неуправляемая вспышка. Годы войны, навязчивые мысли и удушающее, выжигающее душу чувство вины в одно мгновение сорвали его ментальные замки.
Рыцарь сделал стремительный выпад, железной хваткой перехватил её бледные запястья и одним жестким движением прижал девушку спиной к прохладной деревянной стене.
Стоило его тяжелым пальцам сомкнуться на её израненных запястьях, как Малор заглянул под серебряные пряди её влажных волос. И весь его гнев испарился в одно мгновение.
Он увидел испуг в её глазах.
Этот дикий, загнанный, первобытный ужас жертвы перед палачом, который он так хорошо помнил по казематам столицы. «Птичка» тяжело, прерывисто дышала, вжавшись спиной в стену, и смотрела на него так, словно этот суровый рыцарь прямо сейчас пришел забрать её жизнь.
Эта картина подействовала на Малора сильнее любого удара мечом. Отрезвление пришло мгновенно, окатив его ледяной волной стыда.
—Проклятье... Что же я творю...— с ужасом пронеслось в его голове.
Рыцарь резко, словно обжегшись, разжал пальцы и отступил на два шага назад. Его руки, еще секунду назад державшие её как тиски, теперь мелко дрожали. Он опустил голову, не смея больше смотреть в её серые, полные страха зрачки. Ему стало невыносимо, до тошноты мерзко от самого себя. Он пообещал защитить её, а вместо этого сам применил силу, растоптав те крохи безопасности, которые они выстраивали эти две недели.
— Прости... — глухо, едва слышно выдохнул Малор, и в его суровом голосе звякнула неподдельная, ломающая гордость горечь. — Прости меня. Я не должен был.
В спальне снова воцарилась упрямая, звенящая ночная тишина. Сальная свеча на столе в последний раз робко моргнула и окончательно погасла, погружая комнату в непроглядную темноту. Малор постоял в этой удушающей тишине еще секунду, а затем круто развернулся и стремительным, бесшумным шагом покинул комнату, тихо прикрыв за собой дубовую дверь.
Крепость её молчания выстояла. Но эта ночь изменила всё.