Птичка
Малор и Борс, шумно выдыхая и утирая пот со лбов чистыми тряпками, закончили тренировку. Борс с глухим стуком бросил тренировочный меч на гравийную дорожку и первым уверенно зашагал к веранде. Малор шел чуть позади. Его легкая рубаха полностью взмокла от полуденного зноя, а растрепанные темные волосы облепили лоб.
Стоило им подняться на деревянный настил веранды и зайти под прохладную тень виноградных листьев, как Малор остановился. Он внимательно посмотрел на Морану, у которой на губах всё еще играла заговорщицкая улыбка, а затем перевел взгляд на девушку. Она сидела на скамье, и её глаза изучали его лицо с робким, скрытым любопытством. После истории Мораны о прошлом Малора она смотрела на него совершенно по-новому.
Рыцарь едва заметно усмехнулся, и на его бледной щеке проступили мягкие, живые морщинки у глаз.
— Нас обсуждаете? — негромко спросил Малор.
В его голосе прозвучала редкая, теплая ирония воина, вернувшегося в родной дом.
Борс в этот момент уже жадно припал к кувшину с водой. Граф с шумом выдохнул, утер рот ладонью и весело прогудел:
— Морана, любовь моя, признавайся! Наверняка опять рассказывала, каким я был дураком, когда мы впервые встретились?
Хозяйка дома лишь многозначительно приподняла безупречно очерченную бровь и ласково похлопала мужа по широкому предплечью.
Малор сделал шаг ближе и аккуратно опустился на край плетеного стола напротив девушки. Он не стал подходить слишком близко, помня о её недавнем страхе перед прикосновениями.
На веранде воцарилась мирная, спокойная тишина. Солнечные блики прыгали по серебряным прядям её косы, а весенний южный ветер лениво колыхал виноградные гроздья над их головами. Малор молча смотрел на её свежие холщовые бинты.
И вновь погрузился в раздумья.
Пока в теплом Графстве, под навесом из виноградных листьев, велась мирная и неторопливая беседа, в Королевской библиотеке столицы время словно застыло. Высокие застекленные окна башни пропускали лишь бледный вечерний свет, который длинными, холодными полосами ложился на бесконечные ряды дубовых стеллажей. Пахло пылью, пергаментом и сухими чернилами.
Принц Адриан сидел за массивным столом в самом дальнем, уединенном углу. Свечи перед ним уже наполовину оплыли, их тусклые огоньки едва заметно подрагивали от сквозняка, бросая глубокие тени на его лицо. Наследник престола аккуратно зачесал назад свои густые каштановые волосы и перевернул очередную хрупкую, пожелтевшую от времени страницу старинной хроники Первой Северной войны.
В его светло-карих глазах отражался всё тот же холодный, упрямый блеск исследователя. Адриан не спал всю ночь и весь день.
Принц искал ответы здесь, среди букв, которые империя Рихтан так тщательно пыталась стереть из памяти людей.
Он хотел знать, «почему». Этот вопрос выжигал его изнутри с самого детства. Почему Император Максимилиан так слепо, фанатично ненавидит магию? Почему Рихтан не может просто жить в мире с Северными землями, вместо того чтобы раз за разом топить их в крови и превращать цветущие поселения в пепелища? Совет Пяти Церквей твердил о скверне и духовной чистоте, но Адриан давно перерос эту красивую религиозную ложь. За тотальным истреблением ведьм и колдунов скрывалось нечто личное. Что-то, что Максимилиан прятал глубже, чем государственные тайны.
Принц искал любые упоминания о том самом северном городе, откуда родом была беловолосая пленница. О городе, чьи тайны и первобытная история были навсегда стерты имперским пламенем.
Адриан медленно откинулся на спинку стула. Сердце в его груди забилось чуть быстрее. Отец сжег дневник матери в камине, но он не смог выжечь его из памяти принца. Мать не зря писала про жителей того города. И теперь Адриан понимал: ответы нужно искать здесь, в старых хрониках. Если эта девушка действительно хранит память о прошлом своего народа, она может знать то, что Максимилиан так отчаянно пытался скрыть. Принц умел ждать.
Две недели на благословенном Юге пролетели незаметно, словно один долгий, теплый и убаюкивающий день. Мягкий весенний воздух, пропитанный ароматом цветущих яблоневых садов, и искренняя, ненавязчивая забота Мораны сотворили настоящее чудо.
Девушка больше не вздрагивала от каждого резкого звука и не пыталась спрятаться.
Прошлое всё еще стояло за её спиной невидимой, мрачной тенью, но ледяная стена недоверия, которую она упрямо выстраивала годами, покрылась глубокими трещинами.
Утреннее солнце ласково грело деревянный настил веранды. Она сидела на плетеной кушетке в тени виноградных листьев, аккуратно разматывая холщовые повязки на руках.
Раны на её бледных запястьях почти затянулись. Целебные мази Мораны вытянули из кожи гниль, остановили кровь и закрыли сорванные рубцы. Теперь на месте кандалов остались лишь грубые, плотные багрово-белые шрамы, кольцом обвивавшие её тонкие кисти. Она медленно пошевелила тонкими пальцами, разглядывая эти отметины. Впервые за столько весен её руки были чистыми, сухими и свободными от удушающего веса империи.
Малор сидел чуть поодаль, на краю невысоких перил, и молча наблюдал за ней. На нем была всё та же простая холщовая рубаха с засученными по локоть рукавами. За эти две недели рыцарь окончательно сбросил с себя фронтовую настороженность. Его лицо, согретое южным солнцем, больше не напоминало каменную маску.
Он видел, как грубые шрамы стянули её бледную кожу, и внутри него снова шевельнулась та самая глухая жалость, смешанная с гордостью за её стойкость. Они жили под одной крышей, делили хлеб, делили тишину этого цветущего сада, но до сих пор — вопреки всему — ни Малор, ни Борс, ни Морана не знали, как её зовут. Интрига её безмолвия упрямо продолжалась в стенах уютного поместья, словно она берегла свое имя как самую последнюю, нерушимую крепость.
Поскольку за эти две недели тайна её молчания так и не поддалась, Борс и Морана в конце концов единогласно решили официально называть её Птичкой. Граф уверял, что это прозвище подходит ей как нельзя лучше, а хозяйка дома лишь мягко улыбалась, ласково окликая её так, когда звала к обеду или просила помочь со срезанными розами.
Малор упрямо продолжал избегать любых обращений. Когда ему нужно было привлечь её внимание, он просто тихо подходил, ждал, пока она поднимет на него свои серые глаза, и только тогда начинал говорить.
Да и оставались вдвоем они за эти две недели очень редко, буквально считаные разы. Малор сознательно не искал уединения, боясь напугать её или нарушить ту хрупкую безопасность, которую она только-только обрела.
В основном с ней общалась Морана. Женщина забирала девушку под своё крыло с самого утра. Они часами проводили время вдвоем: Морана учила ее как ухаживать за цветущими кустами в саду, и часами тихо разговаривала с ней обо всяких житейских пустяках, не требуя ответов. Девушка послушно следовала за хозяйкой дома тенью, внимательно слушала её голос, и именно в обществе Мораны из её плеч окончательно уходило каменное напряжение.
Малор сидел на перилах веранды, глядя, как она аккуратно сматывает в рулончик чистый льняной бинт, обнажая свежие грубые шрамы на запястьях. В этот момент из распахнутых дверей дома послышался уверенный, легкий шаг Мораны. Хозяйка поместья вынесла на подносе свежий, еще горячий яблочный пирог.
— Вот вы где прячетесь, — улыбнулась Морана, переводя взгляд с Малора на девушку. — Малор, отставь свои хмурые думы. Птенчик, бросай свои повязки, раны уже совсем чистые. Пора пить чай, пока Борс не вернулся с виноградников и не умял всё в одиночку.
Малор молча взял с подноса предложенную Мораной кружку с травяным чаем, но пить не стал. Он продолжал сидеть на перилах веранды, задумчиво глядя, как Птичка бережно принимает из рук хозяйки дома кусочек яблочного пирога. Весеннее солнце мягко подсвечивало её серебряную косу, а пальцы, покрытые грубыми шрамами, двигались уже уверенно и плавно.
Рыцарь часто ловил себя на одних и тех же тяжелых, въедливых мыслях, которые не давали ему покоя во время долгих ночных дежурств или в минуты вот такой мирной тишины.
Он смотрел на её профиль и мучительно пытался вспомнить. Была ли она одной из тех пленных, кого они с Борсом во время бесконечных северных походов сами загоняли в железные клетки? Была ли она среди тех выживших «ведьм», кого гвардейские отряды, сковав цепями, отправляли длинными скорбными караванами прямиком в столицу, в прожорливые казематы?
Малор до боли в висках перебирал в памяти обледенелые окопы передовой, горящие деревни варваров и заплаканные, испачканные сажей лица северянок, которых они пленили во имя воли Императора. Или же она была из совсем других, далеких мест, и это страшное многолетнее истязание было абсолютно не его рук дело? Ему отчаянно, до тошноты хотелось верить, что он не причастен к её кошмару. Что эти уродливые рубцы от кнута на её спине и прикипевшее к запястьям железо — вина других имперских палачей, а не его личная. Но её упрямое молчание лишало его этой спасительной определенности. Пока Птичка хранила свою тайну, Малор продолжал нести в себе глухую, давящую вину.
— Малор, ты опять застыл как каменное изваяние у стены, — беззлобно прервала его думы Морана, присаживаясь рядом со своей безмолвной любимицей.— Пей отвар, пока не остыл. Хватит воевать в своей голове, поход окончен.
Рыцарь едва заметно вздрогнул, прочистил горло и сделал короткий глоток из кружки.
— Да, ты права, — тихо отозвался он, заставляя себя перевести взгляд на цветущие яблоневые холмы.
В этот момент со стороны ворот послышался знакомый, веселый топот копыт тяжелого жеребца. Борс возвращался после обхода владений, и его громовой, разудалый голос издалека известил поместье о том, что хозяин безумно голоден. Напряжение на веранде мигом рассеялось, уступая место привычной южной суете, но невидимый вопрос о прошлом Птички по-прежнему продолжал выжигать Малора изнутри.