На счет пять- беги.

Выйдя из кухни, девушка не успела опомниться, как холодный ночной воздух коридора внезапно рассек плотный силуэт. Малор, всё это время молча ждавший её возвращения снаружи у запертых дубовых дверей, шагнул из полумрака мгновенно.

Прежде чем она успела сделать хотя бы вдох или испуганно отпрянуть назад, рыцарь стремительным движением схватил её за руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье, но в этот раз хватка не была той железной тиской из кошмарной ночи в спальне.

Малор, упрямо не глядя на неё и пряча лицо в густых сумерках коридора, развернулся и повел девушку за собой.

Они бесшумно пересекли первый этаж, миновали высокие застекленные створки террасы и вышли во внутренний двор. Прохладный весенний ветер Юга мгновенно ударил им в лица, унося прочь душный запах остывающей кухонной печи и яблочного сока.

Рыцарь упрямо тянул Птичку за собой всё дальше, уводя в самую глубь огромного, залитого лунным светом сада.

Ночной сад, который при свете дня казался Птичке благословенным раем, сейчас, в объятиях ночной темноты, выглядел как замерший, призрачный лабиринт. Белоснежные лепестки яблоневого цвета безмолвным дождем осыпались на рубаху Малора и на её плечи, но рыцарь не останавливался.

Ему нужно было увести её как можно дальше от Борса, от Мораны и от стен дома — туда, где их никто не сможет услышать. Пока.

Малор продолжал упрямо шагать вперед по гравийной дорожке, увлекая Птичку за собой в прохладную глубину сада. Его пальцы по-прежнему крепко удерживали её запястье.

Рыцарь заговорил внезапно, так и не оборачиваясь к ней, и его суровый, простуженный голос прозвучал в ночной тишине как глухой, надтреснутый колокол.

— Четыре года... — глухо, сквозь зубы отчеканил Малор. — Четыре года они пытались завести ребенка. Четыре долгие зимы Борс и Морана молились в Церкви, жгли свечи у алтарей и надеялись на чудо. Всё бестолку. А столичные лекари и деревенские повитухи, которых Борс привозил со всей провинции, твердят только одно мерзкое слово — «пустоцвет».

Рыцарь сделал короткую, тяжелую паузу, и его широкие плечи под холщовой рубахой судорожно напряглись.

Белоснежные лепестки цветущих яблонь безмолвным дождем продолжали осыпаться на его растрепанные темные волосы, но Малор словно не замечал прохладного весеннего ветра.

— Борс любит Морану больше своей собственной жизни, — упрямо, с какой-то яростной, ломающей имперские догмы убежденностью продолжил он, крепче перехватывая её руку. — Он боготворит эту женщину и до хруста в костях не верит в трусливые слова других. Не верит их приговорам. Но Борс — воин. Такой же, как и я. Наша жизнь принадлежит империи, и на каждых сражениях мы играем со смертью. И граф... он боится. Боится, стоя одной ногой в могиле посреди очередного обледенелого окопа, так и не познать за всю свою жизнь простой радости отцовства. Радости от продолжения своего рода. От любимой женщины.

Малор резко остановился под высоким, раскидистым деревом старой дикой груши, чьи узловатые ветви черными змеями переплетали серебряный диск луны.

Рыцарь наконец ослабил хватку, позволяя её пальцам соскользнуть со своей ладони, и медленно, с трудом преодолевая внутреннее сопротивление, обернулся к девушке лицом.

Малор сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними.

В лунном свете, пробивавшемся сквозь узловатые ветви, его лицо выглядело пугающе бледным, а черные зрачки бешено, лихорадочно блестели. Вся его рыцарская сдержанность, которую он упрямо копил в себе эти две недели, сгорела дотла.

— Так и я не хочу пасть! — выдохнул Малор, и в его суровом голосе звякнула неподдельная, ломающая гордость горечь. — Не хочу сдохнуть в грязи пограничья от случайной стрелы, так и не узнав ничего о той, на кого променял свою свободу, имя и титул!

Он резко вскинул свою покрытую мозолями от меча ладонь, но не стал хватать её, а лишь замер в дюйме от её лица, судорожно сжав пальцы. Его рваное, тяжелое дыхание обжигало её кожу в прохладе ночного сада.

— Ты умышленно молчала в подземельях, защищая свой разум. Я не виню тебя в этом.— рыцарь почти умоляюще заглянул под серебряные пряди её волос, и его голос упал до пронизывающего ночного шепота. —Хватит строить из себя изваяние. Прямо сейчас... назови свое имя. Имя, данное тебе при рождении. Назови его мне.

Птичка в панике попыталась спрятаться от его пронизывающего, безумного взгляда. Она резко дернула плечом, силясь отвернуться.

Она сделала порывистый шаг назад, намереваясь уйти в сторону, сбежать по гравийной дорожке обратно к дому, скрыться от этой пугающей, обнаженной мужской боли.

Но Малор не давал ей уйти.

Рыцарь двигался следом за ней как тень, неотступно перекрывая любые пути к отступлению своим широким корпусом. Его ноги упрямо втаптывали белоснежные яблоневые лепестки в песок площадки.

Малор не прикасался к ней, но всё его массивное, истосковавшееся по правде существо нависало над ней, как непреклонная каменная стена замка Ториан. В его черных глазах горела фанатичная, леденящая душу решимость.

Рыцарь упрямо, настойчиво продолжал буравить взглядом её бледное лицо, и его глухой, сорванный шепот хлестал по её ледяной защите сильнее любого кнута:

— Имя...

Девушка судорожно вжала голову в плечи, тяжело и прерывисто дыша под узловатыми ветвями старой дикой груши. Её тонкие пальцы в свежих льняных бинтах Мораны впились в ткань рубахи на груди.

Ей казалось, что если она сейчас уступит, если сделает этот вдох и разомкнет плотно сжатые губы, то её последняя, самая оберегаемая внутренняя крепость рухнет, навсегда похоронив под своими обломками память о сожженном Севере.

Но Малор стоял слишком близко. Его выжигающее душу сострадание и яростное требование правды требовали немедленной, окончательной капитуляции.

— Имя! — почти на грани безумия выдохнул рыцарь, вдавливая её в ночную тишину сада.

— Дд...доо.. до.. рррр.. ррааа... — с колоссальным, почти физическим трудом вытолкнула она из своей израненной груди.

Голос Птички, отвыкший от звуков за долгие годы казематов, прозвучал хрипло, надрывно, на грани глухого стона. Она словно силой вырывала это запретное слово из собственного горла. Капли пота выступили на её лбу, а серые, расширившиеся от страха глаза на миг закрылись, когда она наконец произнесла его.

Имя повисло между ними в прохладном весеннем воздухе, залитом лунным светом. Это не было вымышленным столичным прозвищем или клеймом «скверны», которым её наградила Инквизиция. Это было её истинное имя, данное ей среди диких лесов и вечной зимы Севера. То самое, которое она упрямо прятала от палачей Империи, готовая скорее сгнить заживо в каменном мешке, чем отдать его.

Малор замер. Бешеный, лихорадочный блеск в его черных зрачках угас, уступая место полнейшему, оцепенелому шоку. Хриплый шепот девочки ударил его сильнее, чем Великий Герцог Ториан своей латной перчаткой.

— Дора... значит, дар, — тихо, словно эхо древних северных легенд, произнес Малор.

Его суровое лицо окончательно разгладилось, теряя сходство с каменной маской. Рыцарь медленно опустил голову, и в его глазах проступила глубокая, очищающая душу ясность.

— Значит, я не ошибся, сделав свой выбор? — промолвил Малор, и в его простуженном шепоте впервые за эти недели звякнуло слабое, робкое облегчение. — Значит, у того проклятого престола я выбрал истинное сокровище...

Он снова сделал шаг вперед, заглядывая под пряди её волос. Но в этот раз в его движениях не было ни капли прежней яростной вспышки. Малор нависал над ней как монолитный, нерушимый щит, отсекающий от неё все призраки казематов Рихтана.

— Дора... — рыцарь заглянул в её расширившиеся серые глаза. — Теперь ты должна говорить. Слышишь меня? Каждое проклятое утро, каждый божий день. Ломай язык, превозмогай боль, пытайся. Повторяй слова за всеми нами — за мной, за Борсом, за Мораной. Больше никаких стен и глухого безмолвия. Ты вырвалась из клетки, так учись заново. Пусть это будет твоя плата... плата за спасение.

Дора замерла, едва дыша под узловатыми ветвями старой дикой груши. С её бледных губ, только что совершивших величайший в её жизни подвиг, сорвался тихий, прерывистый вздох.

Слово «плата» в её израненном сознании всегда ассоциировалось с кровью и ударами кнута, но в устах этого бастарда оно прозвучало как священный приказ к жизни. Малор требовал от неё не покорности — он требовал, чтобы она окончательно перестала быть вещью.

Белоснежные лепестки яблоневого сада продолжали медленно осыпаться на их плечи в ночной тишине.