Ночное небо
В Мраморном зале столичного дворца триумфальный гул праздника уже давно сменился тяжелой, удушающей тишиной. Гости разошлись, слуги бесшумно тушили оплывшие гигантские свечи, а над престолом, где веками ковались самые жестокие законы Рихтана, разгорался совсем другой поединок.
Принц Адриан тяжело дышал. Его бледное, аристократичное лицо застыло в гримасе оцепенения и ярости. Он стоял у самого подножия мраморных ступеней, глядя вверх — туда, где на высоком троне неподвижно восседал Император Максимилиан.
— Я не понимаю тебя, отец! — голос Адриана, всегда сдержанный и холодный, сорвался на звенящий.
Он сделал шаг вперед, нарушая все правила дворцового этикета.
— Я лично просил тебя за Малора! Я выделил этого бастарда среди сотен воинов, я привез его с Северных рубежей, чтобы ты даровал ему имя и титул! Он заслужил это своей кровью, прикрывая мою спину на передовой.
Наследник престола судорожно сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает горькая обида:
— А ты... ты прилюдно растоптал мою просьбу! Вместо благородного рыцаря, который был бы предан нашей короне и лично мне, ты швырнул ему эту... эту рабыню? Бесправную, бесполезную вещь из подземелий ?! Зачем?!
Император Максимилиан даже не шелохнулся. В полумраке опустевшего зала его сухой, цепкий взгляд казался мертвым, но в глубине зрачков по-прежнему горело то самое леденящее душу безумие параноика. Правитель медленно поднес к губам серебряный кубок с вином, сделал глоток и лишь затем нарушил тишину.
— Ты слишком молод, Адриан, — сухо, с пугающим спокойствием произнес Максимилиан, и его властный голос эхом раскатился под высокими сводами фресок. — И слишком слеп, раз не видишь очевидного.
Император медленно наклонился вперед, опираясь локтями на колени и буравя сына тяжелым, пронизывающим взором:
— Ты думаешь, я наказал этого воина? Нет. Я спас тебя, мой глупый наследник. Думаешь, я не замечал, как ты подолгу задерживал свой взор на этой беловолосой твари, когда её выводили к моему престолу? Ты упрямо прятал свои мысли от Совета, но от моего внимания тебе ничего не скрыть. Эта девка — выжившая скверна с дикого Севера. Наш закон требует истребления любой нечисти, а ты начал испытывать к ней опасный, недопустимый для будущего правителя интерес.
Максимилиан прищурился, и на его лице проступила зловещая, расчетливая улыбка:
— Малор сильный воин, но упрям и горд. Он испугался тяжести благородного имени и сам приравнял себя к грязи, потребовав рабыню. И я с легкостью исполнил его просьбу. В церкви давно подтвердили, что девка — пустышка, в ней нет ни капли магии, она абсолютно бесполезна. Отдав её этому сумасшедшему бастарду, я навсегда убрал от тебя опасный соблазн. Они уберутся прочь из столицы, и чистота нашей династии останется нетронутой. Спор окончен, Адриан. Смирись.
Адриан не сдвинулся с места. Слова отца, которые должны были поставить точку в этом споре, лишь сильнее разожгли внутри принца холодное, упрямое сопротивление.
Наследник престола опустил голову, пряча в тени ресниц опасный, бунтарский блеск глаз.
Император видел в беловолосой рабыне лишь «пустышку» — дефектную, лишенную магии вещь, не стоящую внимания короны. Совет Пяти Церквей видел в ней лишь очередной трофей, доказывающий величие их инквизиторов. Они все были слепы.
Для Адриана она никогда не была просто бесполезной девкой.
Она была последней. Единственной выжившей из того самого легендарного северного города, который армия Рихтана до основания сожгла много лет назад. Города, чьи тайны и первобытная история были навсегда стерты имперским пламенем. Принц был одержим не похотью и не глупой юношеской жалостью — им двигал леденящий душу исследовательский интерес. Он верил, что в памяти этой немой девушки скрыты ключи к древним тайнам Севера, которые Церковь так тщательно пыталась предать забвению.
— Как прикажешь, отец, — тихо, почти безжизненно произнес Адриан, заставляя себя натянуть маску покорности.
Он низко поклонился Императору, безупречно соблюдая придворный ритуал, и медленно пошел прочь из Мраморного зала. Шаги принца глухо разносились под высокими сводами.
Он свернул в уединенное крыло дворца и направился прямиком в Королевскую библиотеку.
Огромные двустворчатые двери из темного дуба бесшумно закрылись за его спиной, отрезая Адриана от дворцовых интриг. Здесь царила прохлада и вековая тишина, пахнущая пергаментом, старой кожей и сухими чернилами. Принц прошел мимо бесконечных стеллажей, уходящих под самый потолок, и опустился за массивный стол в самом дальнем, уединенном углу. Свечи, зажженные им, бросили тусклые блики на его лицо, подчеркивая безупречные, но жесткие черты.
Адриан аккуратно зачесал назад свои густые каштановые волосы и раскрыл первый тяжелый том, покрытый слоем вековой пыли. В его светло-карих глазах застыл холодный, фанатичный блеск исследователя.
Рабыня была ключом к тайнам, которые Церковь пыталась выжечь. Она — последняя выжившая из древнего, стертого с лица земли северного города. Адриан верил, что в её молчании скрыты ответы на вопросы, которые Рихтан веками пытался предать забвению. И пока Малор увозил девушку на Юг, принц решил полностью погрузиться в архивы. Ему нужно было досконально изучить историю её сожженной родины.
Перелистывая пожелтевшие от времени страницы архивного тома, Адриан на мгновение замер. Его глаза уставились в одну точку. В абсолютной тишине королевской библиотеки, нарушаемой лишь едва слышным треском свечей, принц невольно погрузился в воспоминания, которые годами пытался заглушить.
Он хотел знать «почему». Этот вопрос выжигал его изнутри с самого детства. Почему Император Максимилиан так слепо, фанатично ненавидит магию? Почему Рихтан не может просто жить в мире с Северными землями, вместо того чтобы раз за разом топить их в крови и превращать цветущие поселения в пепелища? Совет Пяти Церквей твердил о скверне и духовной чистоте, но Адриан давно перерос эту красивую религиозную ложь. За тотальным истреблением ведьм и колдунов скрывалось нечто личное. Что-то, что Максимилиан прятал глубже, чем государственные тайны.
Принц прикрыл глаза, и перед его мысленным взором отчетливо всплыл один вечер из далекого детства.
Ему было не больше десяти лет, когда он, забравшись в самые глухие подвалы старого крыла дворца, случайно нашел скрытый в тайнике старый, обтянутый потертой синей кожей дневник. Это был дневник его матери — Императрицы, о которой при дворе запрещено было даже упоминать. Маленький Адриан тогда взахлеб читал её аккуратный, летящий почерк. Мать писала о своем детстве, проведенном на окраинах империи, о прекрасных вещах, которые она видела, о знакомых ведьмах и колдунах, которые умели исцелять болезни пением и заставляли цветы распускаться прямо посреди зимы. В её словах не было зла. Там была лишь магия — живая, первобытная, удивительная.
Но тогда Адриан совершил глупость. Отец застал его за чтением.Лицо Максимилиана в тот миг исказилось от такого пугающего, бешеного гнева, какого принц не видел больше никогда в жизни. Император молча, железной хваткой вырвал дневник из рук маленького сына и одним точным движением швырнул его прямо в яростный огонь камина. Адриан помнил, как синяя кожа сморщилась от жара, а летящие строчки материнских воспоминаний за секунды превратились в черный пепел. В тот же вечер Максимилиан ледяным, не терпящим возражений голосом навсегда запретил сыну задавать любые вопросы о матери. Любое упоминание о ней каралось гневом короны.
Адриан открыл глаза и тяжело вздохнул, возвращаясь в реальность библиотеки. Каштановые волосы слегка упали ему на лоб. Он осторожно перевернул страницу хроники Первой Северной войны. Отец сжег дневник, но он не смог выжечь его из памяти принца. И теперь, когда Малор увез последнюю выжившую из сожженного города, Адриан понимал: ответы нужно искать здесь. Если она действительно хранит память о прошлом своего народа, она может знать то, что Максимилиан так отчаянно пытался скрыть в пламени камина.
Тем временем на лесной поляне у костра Борс закончил нарезать окорок. Он протянул Малору и «птичке» по увесистому куску мяса на свежем хлебе.
— Ну что, путники, — Борс добродушно ухмыльнулся, принимаясь за свою порцию, — официально заявляю: первый день свободы прошел успешно. Инквизиторов нет, ветра нет, еда есть. Птичка, уплетай давай, Морана не простит мне, если я привезу тебя к ней худой как щепка.
Девушка, все еще сидевшая под глубоким капюшоном, медленно протянула свои перевязанные руки к еде. В тишине ночного леса, далеко от столичных интриг и библиотечных тайн, их маленькая группа устроилась на ночлег.
Борс, быстро управившись со своей порцией, шумно поднялся с бревна и сыто потянулся, так что суставы хрустнули на весь лес.
— Ладно, герои, — граф добродушно зевнул и поправил тяжелый пояс с мечом. — Пойду проверю наших лошадок, задам им овса на ночь, да и стреножить надо получше. В этих чащах волки водятся, не хватало еще остаться без коней в первый же день пути.
Он по-свойски хлопнул Малора по плечу и неторопливой, тяжелой походкой скрылся в густой темноте за пределами круга света от костра. Вскоре оттуда, из темноты, донеслось его негромкое, ласковое похлопывание по лошадиным крупам и мерный хруст сена.
Малор и «птичка» остались вдвоем.
В лесу воцарилась звенящая, давящая тишина, в которой слышался лишь мерный треск прогорающих дубовых сучьев да редкое уханье совы где-то в вышине. Рыжий свет пламени плясал на черных латах Малора, которые он так и не снял, и на глубоких складках теплого шерстяного плаща девушки.
Рыцарь молча перевел взгляд. «Птичка» сидела неподвижно, опустив голову, и держала в забинтованных ладонях недоеденную корочку хлеба. Капюшон по-прежнему полностью скрывал её лицо в густой тени.
Ткань плаща была натянута так туго, словно она пыталась физически отгородиться от всего внешнего мира.
Малор не стал давить. Он понимал, что её молчание — это не просто отсутствие звуков, это её крепость, её единственный способ защиты, который не смогли сломать даже палачи Совета. Рыцарь спокойно сидел напротив, положив руки на рукоять меча, демонстрируя полное бездействие. На войне он часто видел, что раненому зверю нужно время, чтобы просто перестать ждать удара.
— До Юга ехать еще три дня, — тихо, стараясь не нарушать лесное уединение, произнес Малор, глядя на пляшущие искры. — Там тепло. Морана... жена Борса... она позаботится о твоих ранах. Тебе больше не причинят вреда.
Она никак не отреагировала на его слова. Даже не подняла головы, не сделала ни единого движения. Корочка хлеба в её забинтованных пальцах оставалась нетронутой. Единственным признаком того, что она вообще его слышит, было её тяжелое, едва заметное в темноте дыхание. Из-под глубокого капюшона Малор чувствовал на себе её серый, холодный, пронизанный глубоким недоверием взгляд. Она всё ещё просчитывала его. Пыталась понять, в чём подвох этой внезапной «доброты» и когда этот суровый воин в черных латах потребует плату за свою службу.
Из темноты послышались тяжелые шаги возвращающегося Борса, и Дора едва заметно вздрогнула, ещё сильнее сжавшись в комок на бревне.
Граф вышел к костру, довольно потирая руки от ночной прохлады.
— Ну всё, кони стреножены, овса я им дал, — негромко пробасил он, усаживаясь на свое место. — До утра продержатся. Малор, ложись первый, я подежурю пару часов. В этих местах по ночам бывает неспокойно.
Рыцарь коротко кивнул. Он устроился прямо на земле, подложив под голову седло и накрывшись походным одеялом, но взгляд его ещё долго провожал неподвижный, темный силуэт девушки, сидевшей у огня. Доверие было слишком хрупкой вещью, и до него им троим предстояло пройти долгий, полный сомнений путь.
Ночь полностью вступила в свои права, укутав дубовый лес непроглядной, черной пеленой. Костер постепенно прогорал, превращаясь в груду тлеющих, рубиновых углей, которые бросали на лагерь тусклые, зловещие отсветы. Изредка где-то в вышине с тихим шорохом пролетала ночная птица, да глухо переступали с ноги на ногу стреноженные кони на краю поляны.
Малор спал чутко, свернувшись калачиком на земле, подложив под голову седло и накрывшись походным одеялом. Его дыхание было ровным, но рука по-прежнему инстинктивно сжимала рукоять лежащего рядом меча.
Борс, чья очередь дежурить как раз подошла к концу, тихо поднялся со своего места. Стараясь не греметь шпорами, граф осторожно отошел в глубь чащи по естественной нужде, скрывшись в густой тени старых деревьев.
Когда через несколько минут Борс вернулся обратно, мягко ступая по влажному мху, он невольно застыл на границе круга света. Увиденное заставило его громовую натуру мгновенно притихнуть.
Девушка не спала.
Она по-прежнему сидела на поваленном бревне у остывающего костра. Но сейчас её глубокий капюшон был полностью сброшен на плечи, обнажая серебряные пряди заплетенной Малором косы. Дора сидела, слегка подавшись вперед и высоко подняв голову. Её бледное, призрачное лицо было обращено вверх, а серые, холодные глаза, в которых больше не было дикого страха, были широко распахнуты.
Она смотрела в ночное небо.
Там, сквозь редкие кроны старых дубов, раскинулся бескрайний, иссиня-черный бархат купола, усыпанный миллиардами далеких, холодных звезд. Девушка смотрела на этот звездный океан с таким замиранием сердца, словно видела его впервые в жизни. Она едва заметно, прерывисто дышала, а её тонкие, перебинтованные белыми холщовыми тряпками пальцы судорожно сжимали шерстяную ткань плаща.
Борс молча стоял в тени, боясь сделать даже вдох, чтобы не разрушить этот момент. Граф, прошедший десятки жестоких сражений, вдруг с пронзительной, острой ясностью осознал одну простую и страшную вещь.
—Она ведь не видела ночного неба уже много лет.—
Все те бесконечные годы, что Инквизиция держала её во дворце как пойманную «ведьму», она провела в гробовой, пахнущей плесенью тишине цокольных этажей и сырых казематов. Для неё мир сузился до размеров каменного мешка, железных оков и факелов надсмотрщиков. Она забыла, как выглядит открытое пространство. Забыла, что над головой может быть что-то, кроме давящих каменных сводов империи.
Девушка медленно протянула одну руку вверх, к звездам, словно пытаясь коснуться их своими забинтованными пальцами, но вовремя осеклась и слабо опустила её обратно на колени.
Борс тяжело, беззвучно вздохнул, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость к палачам Совета Пяти Церквей. Он намеренно издал негромкий шорох, наступив на сухую ветку, чтобы предупредить девушку о своем возвращении и не пугать её внезапным появлением.
Она мгновенно вздрогнула. Очарование ночного неба испарилось за долю секунды. Девушка стремительным, привычным движением натянула глубокий капюшон обратно на голову, скрывая серебряный блеск волос и пряча лицо в густой тени сукна. В лагере снова воцарилась упрямая, настороженная тишина. Она по-прежнему не доверяла им. Но это ночное небо, кажется, стало первой крошечной трещиной в её ледяной стене.
Борс молча опустился на свое место у костра, подбросив в огонь пару сухих толстых веток. Рыжие искры с тихим треском взмыли к звездам, нарушая лесную тишину. Граф тяжело оперся локтями о колени, глядя на темный, застывший силуэт. Внутри него боролись два совершенно разных человека: боевой товарищ и прагматичный дворянин.
Ему было по-человечески, до глубины души жаль эту сломленную, измученную девушку. Тот факт, что она годами не видела звезд, сидел в его голове острой, саднящей занозой. Борс презирал фанатиков из Совета Церквей и прекрасно понимал, через какой ад ей пришлось пройти.
Но с другой стороны... Борс оставался наследным графом империи Рихтан. Он вырос в мире, где люди ежедневно расплачивались за свои ошибки жизнями, титулами и землями.
Граф перевел взгляд на мирно спящего Малора, и его челюсти сжались. Борс злился на названого брата. Малор упустил великий, единственный в жизни шанс получить хоть что-то. Ему давали законное имя. Ему давали титул, который навсегда заткнул бы рот его отцу-герцогу и всей столичной знати. За его спиной стоял принц Адриан, готовый продвигать его по службе. Малор мог получить земли, богатство, признание — всё то, ради чего он годами проливал кровь на обледенелых передовых рубежах.
А вместо этого он выбрал жалость. Выбрал бессловесную рабыню, которая даже не доверяет ему и смотрит как на очередного палача. Малор спустил свое будущее в сточную канаву ради сострадания. На Юге, в его поместье, они будут в безопасности полгода, но что потом? Рано или поздно мирное время закончится, и Малор останется всё тем же нищим бастардом без гроша в кармане, но теперь ещё и с обузой на руках.
Борс тяжело вздохнул, укутался в свой походный плащ и прикрыл глаза. Переубеждать Малора было поздно. Выбор сделан. Граф твердо решил, что поможет другу и защитит эту несчастную девушку в своих землях, но горькое осознание упущенной выгоды не покидало его до самого рассвета.
Наступило второе утро их путешествия.
Серый, густой туман плотным одеялом застелил лесную поляну, скрывая верхушки старых дубов. Воздух был пронзительно сырым, но в нем уже не чувствовалось того злого, леденящего столичного холода. Чем дальше они продвигались на юг, тем мягче становился ветер.
Малор проснулся первым, быстро привел себя в порядок и подошел к коням. Борс поднялся следом, хмурый и молчаливый после ночных раздумий. Он ни словом не обмолвился другу о том, как «птичка» ночью смотрела на звезды. Это была не его тайна.
Девушка уже сидела на бревне, полностью скрытая своим глубоким капюшоном. Она снова превратилась в каменное, настороженное изваяние, готовясь к новому дню тяжелой дороги.
Они быстро собрали лагерь, затушили остатки костра и выехали обратно на южный тракт. Копыта коней мерно стучали по влажной земле. Вокруг них постепенно менялся пейзаж: суровые хвойные леса столичной провинции уступали место широким полям, на которых кое-где уже пробивалась первая, нежная зеленая трава. Начинался второй день их пути к дому Мораны.