Шрамы
— Как так?! — звонкий, возмущенный голос Мораны эхом разнесся по просторной, залитой солнцем столовой поместья. — Вы двое... взрослые лбы провели вместе четыре дня в дороге и так и не сподобились узнать имени этого ребенка?!
Морана, уперев руки в бока, сердито переводила строгий взгляд своих карих глаз с Борса на Малора. Вся её недавняя романтическая мягкость после встречи в саду испарилась без следа. Сейчас она выглядела как разгневанная мать, отчитывающая двух бестолковых сыновей.
Борс, сидевший за массивным дубовым столом и с аппетитом уплетавший горячее рагу, виновато втянул голову в свои широкие плечи и поспешно уткнулся в тарелку, не смея перечить жене. Малор же стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к косяку, и молча опустил глаза. Возразить Моране было нечего. Они действительно ни разу не спросили, как её зовут, увязнув в её немоте, собственных страхах и прагматичных рассуждениях империи.
Девушка сидела в самом дальнем углу столовой, на мягком стуле, куда Морана лично усадила её всего четверть часа назад. Капюшон её плаща по-прежнему был натянут на голову, скрывая серебряную косу, а забинтованные белыми холщовыми тряпками руки она робко прятала под широкими складками шерстяной ткани. Она неотрывно, с немым изумлением следила за этой статной женщиной.
Морана не стала брезгливо морщиться при виде рабыни-альбиноса, как это делали столичные надсмотрщики. Едва заметив следы побоев и бинты на бледных запястьях, хозяйка дома лишь шумно, гневно вдохнула воздух сквозь зубы, а затем одарила Малора таким понимающим, гордым взглядом, какой сыновья получают за самые благородные поступки.
— Ну-ка, немедленно марш отсюда оба! — Морана выразительно махнула рукой в сторону двери, выставляя мужа и названого сына из комнаты. — Борс, займись конями и вели слугам натопить баню. Малор, сними наконец свои доспехи и отдохни. Мне нужно осмотреть девочку, перевязать раны и нормально её накормить. Без ваших угрюмых солдатских физиономий она и заговорит гораздо быстрее. Живо!
Граф послушно поднялся, прихватив с собой кусок хлеба, и поспешно ретировался из столовой, шурша шпорами. Малор коротко, с глубокой благодарностью кивнул Моране. Перед тем как выйти, он на секунду задержал взгляд на темном силуэте девушки в углу. Она едва заметно повернула голову в его сторону, провожая рыцаря своим холодным, но уже не таким диким взором.
Тяжелая дубовая дверь мягко закрылась. В уютной, пахнущей свежей выпечкой и лавандой столовой остались только две женщины. Морана тяжело вздохнула, её строгое лицо мгновенно смягчилось, наполнившись искренней, глубокой нежностью. Она сделала несколько медленных, плавных шагов к стулу в углу и аккуратно опустилась на колено прямо перед замершей девушкой, оказываясь с ней на одном уровне.
— Ну привет, птенчик, — тихо произнесла Морана, бережно протягивая свои теплые, испачканные садовой землей ладони к краям её капюшона. — Давай-ка снимем этот тяжелый плащ. Здесь тебе больше некому и не от кого прятаться. Борс кратко посвятил меня в ваши дела.
Девушка замерла, едва дыша. Она смотрела на теплые, покрытые мелкими садовыми царапинами ладони Мораны, которые застыли в паре дюймов от её лица. В уютной столовой, где пахло свежим хлебом и прогретым деревом, не было кандалов, оков или сырости подземелий. Но страх, въевшийся в саму её плоть, не мог исчезнуть за один миг.
Девушка не произнесла ни звука. Её бледные губы оставались плотно сжатыми, а упрямое молчание по-прежнему служило ей надежным щитом.
Однако внутри её глухой ледяной стены что-то едва заметно дрогнуло. Услышав это мягкое, певучее обращение, она невольно подумала про себя:
—Птенчик... Какая странная, одинаковая привычка у этой женщины и у её мужа.—
Для Инквизиции у неё не было имени — там её клеймили лишь «скверной» и «тварью». А здесь, на далеком и непривычно теплом Юге, эти суровые люди почему-то упорно уподобляли её вольной лесной птице, которой посчастливилось вырваться из тяжелой имперской клетки. Эта мысль отозвалась в груди легким, едва ощутимым уколом затаенной грусти.
Морана не стала торопить её или сердиться на упрямую немоту. Поняв, что девочка всё еще слишком напугана для разговоров, она мягко, но уверенно опустила руки и тепло улыбнулась.
— Хорошо, маленькая. Можешь пока не отвечать нам, если тебе так спокойнее, — тихо произнесла хозяйка дома, поднимаясь с колен и ласково погладив шерстяную ткань плаща на плече девушки.— Но запястья мне твои всё равно придется осмотреть. Малор, конечно, хороший воин, но раны он перевязывает как заправский коновал — слишком туго.
Морана плавной походкой подошла к массивному комоду у стены, достала оттуда чистую холщовую скатерть, небольшую глиняную миску с ароматной целебной мазью на травах и свежие, мягкие льняные бинты.
Она вернулась к стулу в углу и аккуратно присела на самый край, бережно, едва касаясь пальцами, перехватила забинтованные руки. Девушка упрямо сидела неподвижно, но на этот раз она не дернулась назад и не попыталась выставить руки как щит. Слова Борса на речном привале и бережное отношение Малора в седле сделали свое дело — она позволила этой мудрой женщине начать срезать старые, подсохшие дорожные повязки.
Морана бережно подержала «птенчика» за руки, оценивая тяжесть её состояния, а затем аккуратно отпустила её запястья. Опытный взгляд хозяйки поместья сразу заметил, что дорожная пыль и пот глубоко въелись в складки чужой одежды, а от волос, скрытых под капюшоном, всё ещё слабо пахло сырыми дворцовыми подвалами.
— Так.— Морана решительно поднялась со стула, и её голос вновь обрел твердые, командные нотки. — Ранами мы займемся чуть позже. Сначала тебя нужно как следует помыть и согреть. Никакие целебные мази не лягут на эту грязь.
Хозяйка дома подошла к двери и громко позвала старую экономку. Через несколько минут в просторную, уединенную ванную комнату на первом этаже служанки уже таскали тяжелые ведра с горячей водой, от которой во все стороны валил густой, пахнущий луговыми травами пар.
Морана лично заперла дубовую дверь изнутри на засов, отсекая любые звуки из коридора, и повернулась к застывшей у стены девушке.
— Ну же, смелее. Здесь только я, — мягко подбодрила её женщина.
Девушка медленно, с легким сомнением подняла руки и сама сбросила тяжелый шерстяной плащ. Под ним оказалась плотная рубаха, купленная Борсом на рынке. Она послушно, хоть и с затаенным стыдом, позволила Моране помочь ей раздеться. Когда одежда упала на каменный пол, Морана невольно затаила дыхание, а её челюсти судорожно сжались от глухого, яростного сострадания.
Тело было пугающе хрупким и истощенным — ребра отчетливо проступали под бледной, почти прозрачной кожей. Кое-где виднелись старые, пожелтевшие синяки от грубых пальцев стражников. Полосы багровых, сорванных рубцов от многолетнего ношения кандалов резко контрастировали с её неестественной белизной. Вся спина девочки была сплошь покрыта страшными, уродливыми отметинами. Бесчисленные шрамы от кнута пересекали кожу вдоль и поперек. Одни рубцы были старыми, побелевшими от времени, другие — багровыми, глубоко въевшимися в тело, словно палачи методично и настойчиво пытались выжечь из этого ребенка саму волю к жизни. Живого места на её лопатках и пояснице почти не осталось
Женщина осторожно помогла ей забраться в глубокую деревянную купель, до краев наполненную теплой водой. Стоило девушке погрузиться в нее, как она невольно прикрыла глаза, а её пальцы судорожно вцепились в деревянные края ванны. Теплая вода мягко окутала её измученное тело, вымывая из пор вековой холод подземелий. Напряжение, которое она упрямо держала в плечах все четыре дня пути, наконец начало медленно, каплями растворяться в ароматном пару.
Морана сжимала губы сдерживая рвущийся наружу крик ярости. Она видела много ран — Борс не раз возвращался домой изрубленным в щепки, — но эта хладнокровная жестокость по отношению к беззащитной девочке заставила её южную кровь буквально закипеть. Теперь Морана окончательно поняла, почему Малор прилюдно отказался от титула и земель перед Императором. Он не мог поступить иначе.
Почувствовав, как за её спиной внезапно воцарилась тишина, девушка судорожно натянулась в воде как струна. Она вновь инстинктивно попыталась сжаться, втянуть голову в плечи и спрятать израненную спину. Капли пота выступили на её бледном лбу.
Но Морана сделала глубокий вдох, заставляя свое лицо вернуть маску абсолютного, нерушимого спокойствия. Она не имела права пугать девочку своей злостью. Женщина мягко опустила мокрую губку в воду и по-матерински тихо произнесла:
— Всё хорошо, тут нечего стыдиться.
Она начала бережно, едва касаясь кожи, поливать иссеченную кнутом спину теплой водой. Её движения были настолько плавными и невесомыми, что девушка, ожидавшая боли, медленно, с трудом выдохнула и постепенно расслабила сведенные судорогой лопатки. Теплая купель продолжала делать свое дело, вымывая из её измученного тела остатки кошмара.
Через полчаса Морана укутала чистую, пахнущую травами девушку в огромную, мягкую льняную простыню. Серебряные волосы, бережно промокнутые сухим полотенцем, водопадом спускались на её плечи.
Они вернулись в столовую, где на столе уже ждала миска с ароматной мазью. Девушка послушно опустилась на стул и сама протянула Моране свои бледные запястья. Теперь, когда с неё смыли дорожную грязь, старые шрамы от кандалов выглядели чистыми. Хозяйка дома принялась аккуратно наносить прохладное снадобье на рубцы, и она впервые за долгое время почувствовала облегчение — жгучая боль в руках уступила место приятному, успокаивающему теплу.
В это время во внутреннем дворе поместья Малор и Борс наконец закончили возиться с поручениями. Самое время идти в баню.
Закончив наносить прохладную мазь на израненные запястья, Морана принялась аккуратно перевязывать их льняными бинтами. Её движения были точными, но непривычно медленными. Мысли хозяйки дома всё еще возвращались к увиденным в купели шрамах на спине девочки.
Морана бережно завязала концы ткани на левой руке и, не выпуская её тонких пальцев из своих ладоней, тихо спросила:
— Сколько тебе лет, птенчик?
Девушка мгновенно замерла. Она медленно подняла голову, и её серые, глубокие глаза уставились на Морану из-под серебряных прядей влажных волос. В столовой воцарилась звенящая тишина. Вопрос хозяйки дома не был похож на те сухие, леденящие душу допросы, которые Инквизиция устраивала в столичных казематах, выпытывая признания в колдовстве. Но она по-прежнему молчала. Она лишь упрямо и пристально вглядывалась в строгое, но полное материнской нежности лицо Мораны.
— Пятнадцать? Семнадцать? — Морана слегка сжала её холодные пальцы, пытаясь уловить хоть какую-то мимику или секундную дрожь зрачков.
Она всматривалась в это призрачное, бледное лицо, пытаясь за маской пережитого ужаса разглядеть истинный возраст ребенка.
Из-за сильного истощения, хрупкого телосложения и неестественной белизны кожи девушка казалась совсем юной, почти подростком. Но в глубине её серых, немигающих глаз застыло такое глухое, знание боли и одиночества, какое редко встретишь даже у умудренных опытом стариков. Империя слишком рано заставила её повзрослеть, стерев границы её юности латными сапогами стражи и кнутами инквизиторов.
— Можешь просто кивнуть,— с мягкой южной улыбкой добавила Морана, не отводя взгляда. — Я должна знать, сколько зим ты видела, чтобы правильно рассчитать для тебя целебные отвары. Нам нужно вернуть тебе силы.
Девушка не шелохнулась. Она продолжала сидеть неподвижно, баюкая на коленях свои свежеперевязанные руки, и упрямо хранила молчание. Понять по её каменному лицу, сколько ей лет и помнит ли она вообще свой возраст после стольких лет в темном каменном мешке, было невозможно.
Морана тихо, сокрушенно вздохнула и поднялась со стула. Она поняла, что эта крепость не сдастся за один день.
— Ладно, птичка. Всему свое время, — хозяйка дома ласково погладила её по серебряным волосам. — Пошли наверх. Я покажу тебе твою комнату. Тебе нужно как следует выспаться в настоящей постели. В этом доме ты гостья.