Испугался, Поттер? (Отредактирован.)

---

— И что теперь, блядь? — Гарри выдавил, чувствуя, как спину сводит судорогой от напряжения. Холодный пот липкими ручьями стекал по позвоночнику, пропитывая рубашку насквозь. — Нас могут выгнать, Малфой. В первый же ёбаный день.

Драко рванул галстук, пытаясь ослабить узел, но пальцы тряслись так, что он только затянул его ещё сильнее, чуть не задушив себя. Он расстегнул две верхние пуговицы, обнажая бледную, влажную от пота ключицу, и судорожно вдохнул, будто воздух стал жидким. Его шаги были резкими, рваными — он метался по коридору, как загнанный зверь, оглядываясь на каждый шорох, боясь, что кто-то из его же слизеринских ублюдков увидит его в таком дерьмовом состоянии. Или, что хуже, что он увидит самого себя — своё отражение в тёмных окнах, бледное, испуганное, жалкое.

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — выдохнул Драко, голос его сорвался на хрип, почти на визг. Светлые волосы прилипли к потному лбу, делая его похожим на мокрого крысёнка. — Проваливай, Поттер!

Гарри опустил взгляд, медленно обходя стену, и прищурился, чувствуя, как внутри закипает злость на эту истерику.

— Просто скажи, чего ты, мать твою, от меня хочешь, Малфой. Школа только началась, а ты уже решил вцепиться мне в задницу, как репей.

— Я хочу, чтобы ты ушёл! — заорал Драко, и в его голосе послышалась такая отчаянная, гнилая нота, что Гарри невольно замер. Дыхание Драко было рваным, грудная клетка ходила ходуном, как у загнанной лошади. — Мой отец убьёт меня, — добавил он уже тише, и этот шёпот был страшнее любого крика. Он был напуган. По-настоящему, как ребёнок, который боится темноты. Если Люциус узнает, что его сын не смог даже защитить себя, что его избили, унизили, заставили сидеть в кабинете Снейпа, как нашкодившего щенка — это не просто позор. Это пиздец. Драко знал, что его родословная, его имя, его будущее — всё это висело на волоске. И он, Гарри Поттер, был тем, кто перерезал этот волосок.

— Убирайся нахуй! — выплюнул Драко, и голос его стал низким, почти мёртвым, как будто он сам себя хоронил. — Сейчас же, я сказал!

Гарри споткнулся на ровном месте, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлый, горячий ком. Он не понимал, что, блядь, происходит. Почему расстояние, которое внезапно возникло между ними, казалось физической болью? Почему он хотел шагнуть вперёд, а не нахуй отсюда? Он стиснул зубы, мотнул головой и резко развернулся спиной к Драко, готовясь уйти.

Но Драко не замолчал. Его голос прозвучал из-за спины, тихий и едкий, как нож, который вонзают между рёбер:

— Ты далеко не уйдёшь, приятель. Ты сам себя уничтожаешь, Поттер. Я вижу, как ты гниёшь изнутри.

Гарри замер. Он чувствовал, как челюсти сводит, как губы сжимаются в тонкую линию, и слышал, как Драко продолжает — теперь с дрожью, с ноткой истерики, которая почти перекрывалась смехом:

— Это был эксперимент. — Драко усмехнулся, и в этой усмешке было столько гнилой боли, что Гарри почувствовал её кожей. — И, как я и думал...

Гарри медленно обернулся. Сквозь полумрак коридора он видел, как Драко стоит, прислонившись плечом к стене, бледный, как смерть, с глазами, в которых плескалась такая смесь ненависти и отчаяния, что у Гарри перехватило дыхание.

— Ты готов на всё, лишь бы получить хоть каплю внимания, — процедил Гарри, чувствуя, как слова вязнут в горле, как рвота. — Даже от меня. Неважно, насколько извращёнными будут условия. Ты просто жалкий, больной ублюдок.

Драко провёл большим пальцем по своей нижней губе, и Гарри увидел, как его язык на мгновение мелькнул, пробуя что-то — может быть, привкус собственной крови, может быть, воспоминание о том дне. От этого жеста у Гарри свело живот, и в паху дёрнуло от мерзкого, липкого возбуждения, которое он ненавидел всем нутром.

— Пошёл ты, — выдохнул Гарри, развернулся и двинулся прочь, быстрее, почти бегом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках гулким стуком. Но голос Драко догнал его — низкий, змеиный, он пробирался сквозь шум крови в ушах, как яд, который уже попал в кровоток:

— Я вижу тебя, Поттер. — Голос эхом отражался от стен, преследовал, не отпускал. — Я вижу, как твой член встаёт, когда я рядом. Рано или поздно другие тоже увидят. И тогда твоя легенда рассыплется в хуй.

Гарри не остановился. Он почти бежал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные, полумесячные следы, и проклинал этот день, эту встречу, эту гребаную школу и себя — за то, что позволил этому ублюдку снова залезть к нему под кожу. Но внутри него, где-то под рёбрами, вибрировала тишина, в которой эти слова пульсировали, как второй пульс. «Я вижу тебя». И Гарри ненавидел себя за то, что эта фраза, произнесённая этим голосом, не пугала его — она тянула, затягивала в болото, и он знал, что чем быстрее он бежит, тем глубже увязает, пока не захлебнётся этим дерьмом окончательно.