30 дней

«Майбах» плавно жрет километры разъебанной подмосковной трассы, пока моросящий дождь размазывает грязь по тонированным стеклам. В салоне пахнет дорогой кожей, моим парфюмом и перегаром Артура, который глушит уже второй стакан виски из мини-бара, уставившись в свой ебаный телефон.

Я сижу, откинув голову на подголовник, и смотрю на серую, унылую блевотину за окном. Влад ведет машину ровно, без рывков, зная, что если меня сейчас укачает, я вырву ему кадык. Меня бесит этот дождь, бесит эта пробка на выезде из города, но больше всего меня бесит то, что у меня внутри всё еще пульсирует тугая, первобытная злость пополам с непроходящим стояком.

Прошло уже два часа с того момента, как эта малолетняя заноза оставила меня с хуем наперевес в стеклянном лифте башни. Сука. Одно воспоминание о ее блядской красной помаде и дерзком взгляде зеленых глаз заставляет мои пальцы сжиматься в кулаки. Она бросила гранату и съебалась, думая, что выиграла раунд. Думала, я побегу за ней, как мартовский кот, пуская слюни на ее юбку? Хуй там плавал. Я Глеб Басманов. Я не бегаю за бабами. Я создаю условия, при которых они сами приползают ко мне на коленях.

— Пиздец, — выдыхает рядом Артур, громко стукая пустым стаканом о деревянную панель. — Нет, ты посмотри на это.

Он тычет мне в лицо экраном своего айфона. Там открыт банковский клиент, где черным по белому светится списание на два с половиной миллиона рублей в каком-то элитном бутике.

— Викуля шопится? — криво усмехаюсь я.

— Викуля заебала, — мрачно констатирует Артур, наливая себе еще. — С утра вынесла мне весь мозг. Я, видите ли, вчера не так на нее посмотрел за ужином. Сказала, что я холодный, бесчувственный кусок камня и абьюзер. Я ей просто перевел десятку зелени на карту и заблокировал ее номер до вечера. Пусть скупает ЦУМ, лишь бы в ухо не визжала. Бабки это лучший кляп, Глеб.

— Ты покупаешь тишину в собственном доме по тарифу элитной шлюхи, Арт, — чеканю я, и мой голос разрезает тишину салона, как лезвие. — Только шлюха после транша собирает свои манатки и съебывает в туман, освобождая территорию. А эта остается, жрет твои нервы и ждет следующего перевода. Ты думаешь, ты от нее откупился? Нихуя. Ты просто подтвердил подписку на ее истерики.

Артур морщится, делая большой глоток виски. Он знает, что я прав. Он не каблук в классическом понимании, в бизнесе он акула, которая может сожрать конкурента и не подавиться. У него свои счета, свои активы на Кайманах, к которым эта силиконовая кукла не имеет доступа. Но дома он предпочитает заливать пожар бабками, потому что ему тупо лень с ней воевать.

— Завали, Басманов, — огрызается он. — У меня хотя бы есть куда возвращаться. А ты живешь в своем пентхаусе, как сыч на горе золота. Ни бабы нормальной, ни семьи. Ты когда последний раз вообще что-то чувствовал, кроме желания кого-нибудь выебать?

— Во мне остался здравый смысл, — холодно парирую я, отворачиваясь к окну. — Я не строю иллюзий. Бабы это закрытие базовой физиологии. А то, что ты называешь семьей это просто узаконенный рэкет.

Артур только ржет в ответ, качая головой. Мы с ним знакомы больше двадцати лет. Мы вместе поднимались с самых низов, вместе топили конкурентов и выгрызали свое место в этом бетонном муравейнике. Мы можем хуесосить друг друга последними словами, но если завтра кому-то из нас понадобится закопать труп — мы сделаем это без лишних вопросов.

— Ладно, философ хуев, — Артур откидывается на сиденье. — Объясни мне другую вещь. Какого хера я, человек с оборотом в тридцать миллиардов, еду с тобой в ебаное Подмосковье месить грязь? У нас тендер на носу. А ты срываешься посреди рабочего дня смотреть... что? Пустырь под собачий приют? Тебе заняться нечем?

Я сжимаю челюсти. Вот в чем главная проблема. Меня самого кроет от того, что я туда еду.

Я мог отправить любого менеджера среднего звена. Но после того, что эта мелкая дрянь устроила в лифте, мне нужно было физически сбросить напряжение. Мне нужно было убедиться, что моя ловушка для нее строится идеально. Я пообещал ей землю и вольеры. Я дал слово. А мое слово это единственный актив, который не обесценивается. Если я сделаю всё по высшему разряду, она будет должна мне. И тогда я заберу этот долг натурой, выпотрошив из нее всю эту гребаную гордость.

— Это не просто пустырь. Это инструмент давления. Я вливаю туда тридцать мультов, чтобы зачистить южный сектор под «Элизиум». И я хочу лично видеть, куда уходят мои бабки.

«Майбах» сворачивает с трассы на разбитую грунтовку. Машину начинает потряхивать. Влад аккуратно лавирует между глубокими лужами, чтобы не оставить подвеску в этой дыре.

Наконец, мы тормозим. Я открываю дверь и выхожу наружу. Мои оксфорды за две тысячи долларов мгновенно погружаются в жирную, чавкающую подмосковную грязь. Ветер бьет в лицо мелким дождем.

Передо мной раскинулся огромный участок земли. Гудят экскаваторы, месят слякоть самосвалы. Рабочие в грязных робах суетятся вокруг залитого фундамента. Нормальная, рабочая атмосфера, где пахнет соляркой, мокрым бетоном и большими бабками.

Артур вылезает следом, брезгливо отряхивая полы своего кашемирового пальто.

— Пиздец романтика, — констатирует он, закуривая. — И где твой подрядчик?

Из бытовки, перепрыгивая через лужи, к нам уже несется мужик в строительной каске и дутой куртке. Это Мухаммед. Подрядчик, которого наняли мои люди для быстрой и черновой стройки. Типичный ушлый строитель, который думает, что если заказчик миллиардер, то можно спиздить половину бюджета, и никто не заметит.

— Вай, Глеб Виктор-джан! Уважаемый! — Мухаммед расплывается в широченной, золотозубой улыбке, подбегая к нам. Он прижимает руку к сердцу, чуть ли не кланяясь. — Добрый день! Зачем сами приехали в такую погоду? Грязь, мокро! Сказали бы, я бы сам в Москву приехал, отчет привез!

Я смотрю на него сверху вниз.

— Отчеты мне секретарша носит. А я приехал смотреть, на что ты тратишь мои деньги, Мухаммед. Показывай смету и чеки на закупку.

Улыбка Мухаммеда слегка тускнеет, но он тут же суетится, вытаскивая из-за пазухи помятую папку в файлике.

— Брат, мамой клянусь, всё по красоте делаем! Оптимизация бюджета называется! — он тычет грязным пальцем в какие-то кривые таблицы. — Смотри, Глеб Виктор-джан. Там в проекте ваши архитекторы написали: «утепленные сэндвич-панели». Зачем дорогой материал портить? Это же собаки! Собака на улице спит, у нее шерсть есть, ей тепло не надо! Мы нашли отличный шлакоблок, дешево отдали. Построим стены, кинем пару тепловых пушек китайских, и нормально будет! Тепло, как в Ташкенте!

Артур рядом со мной издает тихий смешок, выпуская дым. Он уже понял, что сейчас будет.

А у меня перед глазами вспыхивает красная пелена. Я вспоминаю, как эта мелкая Одинцова дрожала от холода у ржавой бочки в своей промзоне. Как она защищала этих блохастых тварей, рискуя собой. Я дал ей слово, что построю отапливаемые вольеры. Если она приедет сюда и увидит этот ебаный дешевый шлакоблок, она рассмеется мне в лицо. Она скажет, что я пиздабол. Что мои миллиарды это пыль, раз я экономлю на собачьих будках.

Я не дам ей этого шанса. Никто, сука, не имеет права выставлять меня пиздаболом.

Я делаю шаг вперед и перехватываю Мухаммеда за воротник его дутой куртки. Сжимаю ткань так, что он начинает хрипеть.

— Э-э-э, брат, ты чего? — глаза Мухаммеда округляются от животного ужаса.

— Я тебе не брат, кусок ты ослоеба, — мой голос падает до глухого, вибрирующего рыка, от которого рабочие в радиусе десяти метров бросают лопаты и замирают. — Слушай меня сюда, внимательно. И переводи в своей тупой башке на любой удобный тебе язык.

Я притягиваю его жирное, потное лицо к своему.

— Если в моем проекте написано «утепленные сэндвич-панели», ты, сука, будешь строить из утепленных сэндвич-панелей. Если я сказал, что тут будет теплый пол для этих ебаных собак, значит, они будут ходить по теплому полу. Попытаешься спиздить из моей сметы хоть один рубль, попытаешься заменить нормальный бетон на ослиное дерьмо, которое ты называешь шлакоблоком... Я лично засуну тебе этот шлакоблок в жопу, проверну два раза и замурую тебя в этом самом фундаменте. Ты меня понял?

Мухаммед судорожно кивает, его лицо приобретает пепельно-серый оттенок.

— П-понял, Глеб Викторович... Всё по проекту сделаем... Мамой клянусь, лучшие панели закажу! Только не убивай!

— Убью, если завтра к утру здесь не будет фур с нормальными стройматериалами, — я брезгливо разжимаю пальцы, отшвыривая его от себя.

Он спотыкается, падает задницей прямо в чавкающую грязь, но тут же подрывается на ноги, прижимая к груди свою помятую папку.

— Бегу, Глеб Виктор-джан! Всё будет! Высший класс сделаем, собаки как короли жить будут!

Он разворачивается и несется к бытовке с такой скоростью, будто за ним гонится стая волков, на ходу доставая рацию и матеря своих рабочих.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака платиновый портсигар. Щелкает зажигалка. Я глубоко затягиваюсь горьким дымом, чувствуя, как адреналин медленно отпускает мышцы.

Артур стоит рядом, засунув руки в карманы пальто, и с откровенным охуеванием смотрит на меня.

— Слушай, Басманов, — он тоже достает сигарету. — Я тебя больше двадцати лет знаю. Ты за копейку удавишься, если она не приносит прибыли. Ты людей без штанов оставляешь на переговорах. А сейчас ты чуть не убил подрядчика за то, что он решил сэкономить твои же бабки на строительстве собачьей конуры.

Артур прищуривается, глядя на меня сквозь сизый дым.

— Какого хуя ты вливаешь десятки мультов в этот зоопарк, да еще и лично проверяешь толщину ебаных стен? Что за благотворительность головного мозга?

— Это не благотворительность, Арт, — я выпускаю струю дыма в холодное серое небо. — Это инвестиция. Я просто покупаю одну очень дерзкую, зубастую занозу, — тихо, почти самому себе чеканю я. — Она думает, что подписала со мной контракт об оказании услуг. Она думает, что будет ходить ко мне в офис, играть в секретаршу, огрызаться и уходить непобежденной. Хуй там.

Я бросаю окурок в жидкую грязь под ногами и растираю его носком оксфорда, вдавливая глубоко в землю.

— Я строю для нее золотую клетку, Арт. Я дам ей всё, что она хотела для своего блохастого цирка. Идеальные вольеры, идеальную землю. И когда она получит это... она поймет, что я купил ее с потрохами. У нее больше не будет путей к отступлению. Не будет оправданий. Она будет зависеть от меня. И вот тогда я заберу свое.

Артур хмыкает, качая головой.

— Ты больной ублюдок, Глеб. Ты тратишь миллионы, чтобы просто трахнуть бабу?

— Я трачу миллионы, чтобы сломать ее волю, — холодно поправляю я. — Секс это физиология. Мне нужно ее подчинение.

Я разворачиваюсь и иду к машине.