30 дней

Я лечу по Кутузовскому в сторону Сити, вжимая педаль газа своего черного «Уруса» в пол. Мотор ревет, расталкивая этот утренний московский трафик, как голодный хищник стадо баранов. Мобила на приборной панели разрывается от звонков. Я на громкой связи с Марком и аналитиками. Сегодня день «Икс». Медиахолдинг Комарова «Авангард», который мы загоняли в угол последние полгода, наконец-то начал захлебываться собственной блевотиной.

— Глеб, они пытаются вывести остатки кэша через кипрские прокладки, — хрипит Марк из динамика. На фоне слышен стук клавиатуры. — Их финдир вчера вечером скинул транш на два мульта баксов под видом оплаты консалтинговых услуг.

— Блокируй, блядь! — рявкаю я, подрезая медлительный кредитный «Солярис». — Я вчера дал команду суду наложить обеспечительные меры на все их счета. Какого хуя транш вообще прошел?

— Уже откатили, — вклинивается голос безопасника. — Банк заморозил перевод час назад. Комаров сейчас мечется по городу, ищет перекредитовку. Сунулся в ВТБ, сунулся к частникам — везде отказ. Никто не даст бабки трупу.

— Отлично, — я скалюсь, чувствуя, как по венам разгоняется адреналин. — Пусть потеет. Пусть, сука, бегает и понимает, что его империя пала. К обеду акции «Авангарда» рухнут еще на пятнадцать процентов. Как только это произойдет, выкатывайте предложение о выкупе. За копейки. За десятую часть реальной стоимости. Он подпишет, потому что иначе завтра к нему придут из прокуратуры за мошенничество.

— Сделаем, Глеб Викторович.

Я сбрасываю вызов. Бизнес — это не про красивые графики и сопливые презентации в PowerPoint. Это про умение вовремя вгрызться в глотку и вырвать кадык. Слабые сдыхают, сильные забирают всё. Комаров был слабым куском дерьма. Размяк, оброс жиром, решил, что можно почивать на лаврах и покупать своей бабе виллы на корпоративные бабки. За это я его и сожру с потрохами. Выплюну кости и на месте его гнилой конторы построю нормальную и эффективную структуру.

Залетаю в подземный паркинг башни «Федерация», бросаю тачку на своем ВИП-месте и иду к лифту. В башке крутятся схемы поглощения, цифры, дебет с кредитом. Я абсолютно холоден, собран и заряжен на убийство. Мой мозг пашет как ебаный суперкомпьютер.

Лифт бесшумно выплевывает меня на семьдесят пятом этаже.

Толкаю стеклянные двери и заваливаюсь в приемную своего кабинета. Иду размашистым, быстрым шагом, на ходу расстегивая пиджак, готовый прямо с порога вставить пистонов утреннему планктону, и... сука, резко вкапываюсь в пол. Мой мозг, который секунду назад ворочал миллиардами, выдает ебаный синий экран смерти.

За столом помощника, который я вчера приказал поставить спецом под нее, сидит Мирослава. Ее первый полноценный рабочий день. Я, блядь, железобетонно был уверен, что она припрется в своих неизменных джинсах, каких-нибудь уебищных кедах или мешковатом свитере, пропахшем псиной. Ожидал увидеть мелкую бунтарку, которая всем своим видом будет показывать, как она вертела мой дресс-код и мои корпоративные правила на одном месте.

Но вместо этого... Пиздец. Просто ахуй.

На ней черная мини-юбка. И когда я говорю «мини», я имею в виду кусок ткани, который еле прикрывает ее задницу и от которого у любого нормального мужика моментально срывает резьбу. Из-под этого огрызка растут бесконечно длинные, охуенные ноги в тонком капроне, заканчивающиеся черными туфлями на убийственной шпильке. Наверху белая, почти прозрачная шелковая майка, обтягивающая грудь так, что без белья видны соски, и строгий, укороченный пиджак на узкой талии. Ее густые шоколадные волосы, которые сводят меня с ума, сегодня туго стянуты в высокий, идеально гладкий хвост, открывая тонкую шею.

Она выглядит как пиздецки дорогая, элитная шлюха, замаскированная под топ-менеджера. Строго, дерзко и настолько ебабельно, что у меня начинает темнеть в глазах. Я стою посреди своей приемной и чувствую, как вся моя утренняя деловая концентрация летит в пизду. Член моментально наливается свинцом и упирается в ширинку с такой силой, что сводит яйца. Единственное, чего я сейчас хочу — это задрать на ней эту юбку, зажать прямо на этом столе и драть во все щели, пока она не сорвет голос.

Мира меня не замечает. Сидит, чуть ссутулившись, и напряженно пялится в монитор. На ее мордашке паника, пополам с растерянностью. Щелкает мышкой, хмурит идеальные брови и тихо, сквозь зубы, матерится. На экране висит наша корпоративная CRM-ка — монстр из таблиц, баз данных и графиков, в котором без сто грамм не разберется даже опытный аналитик, куда уж там этой девчонке.

Делаю пару бесшумных шагов вперед. Она замечает мое движение боковым зрением. И тут происходит то, от чего меня пробивает на ухмылку. Секундная паника на ее лице мгновенно стирается. Мира резко выпрямляет спину, вздергивает свой наглый подбородок и натягивает маску ледяного, непробиваемого спокойствия. Попробуй подступись, блядь.

— Доброе утро, Глеб Викторович, — чеканит она ровным тоном, отрывая взгляд от монитора.

Я останавливаюсь напротив ее стола. Опускаю взгляд на ее ноги, медленно скольжу вверх по бедрам, задерживаюсь на груди и только потом смотрю в ее зеленые глаза. Я делаю это специально. Медленно, нагло, по-хозяйски, чтобы сразу обозначить, кто здесь хозяин.

— Доброе, — мой голос звучит глухо, ниже обычного. — Я смотрю, ты решила переосмыслить понятие делового дресс-кода. Если ты собиралась отвлечь моих сотрудников от работы своими ногами, то план, безусловно, гениальный. Только учти, Одинцова, короткая юбка не освобождает от выполнения задач.

Ее глаза вспыхивают зеленым пламенем, но она держит удар. Не ведется.

— Моя юбка, Глеб Викторович, никак не влияет на мою способность читать документы. В отличие от вашей манеры пялиться на своих подчиненных, которая явно влияет на вашу концентрацию.

Уголок моих губ дергается вверх. Сука зубастая.

— Моя концентрация идеальна, Одинцова. В мой кабинет. Живо.

Я разворачиваюсь и захожу к себе, бросая портфель на кожаный диван. Опускаюсь в кресло. Дверь открывается, и она заходит следом. Цоканье ее шпилек по паркету отстукивает ритм где-то в районе моего позвоночника.

Беру со стола огромную стопку пыльных, толстых папок, которые мне еще вчера вечером притащили безопасники, и с глухим грохотом скидываю их на край столешницы перед ней.

— Это финансовая отчетность дочерних структур «Авангарда» за последние три года, — сухо, по-деловому чеканю я. — В этих цифрах зарыты теневые схемы, по которым Комаров выводил кэш. Мне нужен первичный аудит. Сверяешь дебет с кредитом, ищешь транзакции на подставные ИП без фактического оказания услуг. Всю эту хуйню забиваешь в нашу CRM-систему, на которую ты так выразительно пялилась пять минут назад.

Мира смотрит на гору папок, потом переводит взгляд на меня. В ее глазах мелькает искренний шок.

— Вы хотите, чтобы я сделала финансовый аудит? Я не бухгалтер.

— Мне поебать, кто ты, — обрываю я. — Я в курсе, что ты собачий доктор без диплома, но в пункте 2.1 твоего контракта русским по белому написано: «личный помощник по спецпроектам». Это, блядь, мой спецпроект. У нормального, натасканного аналитика на эту работу уходит два-три дня. У тебя есть время до конца сегодняшнего дня.

— До конца дня? — она скрещивает руки на груди. Тонкая ткань укороченного пиджака натягивается на ее плечах. — Это физически невозможно.

— В шесть вечера весь этот офис встанет и уйдет домой. Но не ты. Ты будешь сидеть за своим столом, пока не сведешь последнюю ебаную цифру. Если надо будешь ночевать здесь. Это твой выбор. Можешь прямо сейчас встать, послать меня нахер и поехать обратно в свою промзону гладить блохастых дворняг. Но тогда наша сделка аннулируется, и завтра туда заезжают бульдозеры.

Она буравит меня взглядом. Я прямо вижу, как внутри нее борются бешеная ярость и холодное понимание того, что она в капкане. Я специально дал ей невыполнимую задачу. Я хочу, чтобы она сломалась. Чтобы в полночь приползла в мой кабинет, расписалась в собственном бессилии и попросила пощады.

— Я поняла вас, Глеб Викторович, — ледяным тоном произносит она. Берет верхнюю стопку папок, прижимая их к груди. — Будет сделано.

Она разворачивается и выходит из кабинета, покачивая бедрами в этой дьявольской мини-юбке. Я провожаю ее взглядом, пока дверь не закрывается. Хрен ты справишься, девочка.

День закручивается в бешеную центрифугу. Я с головой ухожу в работу. Звонки, видеоконференции с Лондоном, отборный мат, угрозы, переговоры с акционерами Комарова. Мы давим их по всем фронтам, перекрываем кислород. Я выбиваю из них дерьмо, роняю цену еще ниже, шантажирую судами и прокуратурой. К вечеру я выжат как лимон, но внутри пульсирует кайф от абсолютной власти. Сделка почти закрыта. «Авангард» — труп.

Бросаю взгляд на часы на своем запястье. 18:00. Офисный планктон по ту сторону стекла начинает спешно собирать манатки. Я вижу, как гаснут мониторы в опен-спейсе. Люди валят к лифтам, радуясь, что пережили еще один день в этой корпоративной мясорубке.

Я продолжаю работать. Читаю новые договора, утверждаю сметы по другим объектам.

Время летит незаметно. 20:00. 22:00.

На часах 23:15. За панорамным окном расстилается ночная Москва, усыпанная миллионами огней. В башне абсолютная тишина. Слышно только ровное гудение системы вентиляции. Я закрываю ноутбук. Тру уставшие глаза, массируя виски. День был пиздец каким долгим. Поднимаюсь из кресла, накидываю пиджак и выхожу из своего кабинета в приемную.

Я уверен на сто процентов, что Мира давно сдалась. Что она либо спит, уткнувшись лицом в клавиатуру, либо тихо скулит от отчаяния в углу, размазывая тушь.

Она сидит за своим столом. Настольная лампа бросает мягкий, желтоватый свет на ее сосредоточенное лицо. Осанка уже не та идеальная, струна натянута до предела. Укороченный пиджак небрежно брошен на спинку стула. Она осталась в одной белой шелковой майке, под которой явно не хватает белья — ткань слишком откровенно, дразняще обрисовывает силуэт и затвердевшие от кондиционера соски.

Ее идеальный высокий хвост растрепался. Пара шоколадных прядей выбилась и упала на лицо. Я опускаю взгляд под стол и вижу, что ее черные шпильки валяются на ковре. Она сидит босиком, поджав под себя одну стройную ногу.

Но она работает. Она быстро, не сбиваясь, вбивает цифры в базу, одной рукой перелистывая страницы договора. Ее глаза бегают по строчкам. В ней нет ни капли слез. Только упрямство.

Меня вдруг прошибает чем-то странным. Это не просто похоть. Меня цепляет ее упертость. В ней есть стержень, которого нет у большинства мужиков в моем совете директоров. Те бы уже ныли про переработки, выгорание и профсоюзы. А эта двадцатилетняя девчонка сидит в офисе посреди ночи и выгрызает себе право на уважение.

Я бесшумно подхожу к ней сзади. Встаю за ее спиной, вдыхая тонкий запах лаванды, и смотрю в монитор.

Сводная таблица практически закончена. Дебет идеально бьется с кредитом. И красным маркером в системе выделены те самые фирмы-однодневки, которые я искал.

Она вздрагивает, почувствовав мое присутствие, и резко оборачивается.

— Вы закончили? — спрашивает она хриплым от усталости голосом.

— Сворачивайся. На сегодня всё.

Она хмурится, глядя на стопку из трех оставшихся папок.

— Я еще не добила период за девятнадцатый год. Мне нужен еще час.

— Я сказал, сворачивайся, Одинцова, — жестче повторяю я, протягивая руку и нажимая кнопку выключения на ее системном блоке. Экран гаснет. — Ты доказала, что не совсем бесполезна. Обувайся.

Она тихо выдыхает. В ее медленных движениях сквозит усталость. Она вслепую нащупывает ногами свои туфли, влезает в них, надевает пиджак и берет сумочку.

Мы молча идем к лифту. Спускаемся в пустой, гулкий подземный паркинг. Я подхожу к своему черному «Урусу», снимаю его с сигнализации. Хищные фары вспыхивают в полумраке парковки.

Обхожу машину, открываю пассажирскую дверь и смотрю на нее. Мира на секунду замирает, явно не ожидая от меня таких жестов вежливости, но молча садится на белую кожу сиденья. Ее мини-юбка задирается еще выше, обнажая гладкие бедра почти до самого основания. Я сцеживаю глухой вздох, сдерживая желание провести ладонью по этой коже, захлопываю за ней дверь и сажусь за руль.

Двигатель взрывается низким, агрессивным рыком. В салоне полумрак, играет тихий, ненавязчивый джаз. Пахнет дорогой кожей и моим парфюмом, в который медленно, настойчиво вплетается ее запах лаванды.

Я выруливаю из паркинга на ночные улицы Москвы. Город почти пустой, фонари размазываются желтыми полосами по тонированному стеклу.

— Пристегнись, — бросаю я, не отрывая взгляда от дороги.

Мира послушно вытягивает ремень безопасности и со щелчком вгоняет его в замок. Затем косится на меня.

— А вы?

— А я не люблю, когда меня что-то сдерживает, — усмехаюсь я, вдавливая педаль газа в пол. Мощный внедорожник срывается с места, вжимая нас в кресла. Я никогда не пристегиваюсь. Это моя дурная привычка.

Мы летим по пустой трассе. Я слежу за дорогой, но боковым зрением постоянно цепляюсь за ее профиль и обнаженные колени. Она смотрит в окно, подперев щеку рукой.

— Мне вот что интересно, Одинцова, — нарушаю я тишину, перестраиваясь в левый ряд и обгоняя запоздалое такси. — Для девчонки, которая сначала оттрубила в колледже, ковыряясь в собачьих кишках, а теперь протирает штаны на ветеринарном факультете, ты слишком лихо вскрыла черную бухгалтерию Комарова.

Мира медленно поворачивает голову в мою сторону. В полумраке салона ее огромные зеленые глаза кажутся почти черными.

— Вы пробили всю мою подноготную? Даже то, что я училась в колледже?

— Я всегда знаю всё про тех, кого пускаю на свою территорию, — хмыкаю я, барабаня пальцами по оплетке руля. — В моем досье на тебя не хватает только одной детали: нахуя тебе эти блохастые шавки? У тебя хорошо работают мозги. С такой мертвой хваткой, упертостью и аналитикой ты могла бы бросить свой ветеринарный, пойти на финфак и через пять лет сидеть в Сити, зашивая миллионы. А ты выбираешь чистить дерьмо в вольерах за копейки. В чем логика?

Она усмехается. Не слабо и забито, а с той самой фирменной, дерзкой иронией, которая меня в ней так бесит и так заводит.

— Логика в том, Глеб Викторович, что собаки, в отличие от вас и ваших партнеров по бизнесу, не предают, не лицемерят и не жрут друг друга ради лишнего нуля на банковском счету. Я лечу тех, кто сам себе помочь не может. А ваши миллионы... это просто красивые бумажки. Вы тратите их на дорогие шмотки, элитные машины и фальшивых людей вокруг, но счастливее от этого не становитесь.

Я коротко, хрипло смеюсь, бросая на нее быстрый взгляд.

— Красивые бумажки, говоришь? Ты рассуждаешь как типичный нищеброд-идеалист, Мира. Эти бумажки дают абсолютную власть и свободу. Ты сегодня отпахала двенадцать часов в моем офисе, набила шишки на моих таблицах, терпела мой тон и угрозы. Почему? Потому что у тебя нет этих самых «красивых бумажек», чтобы просто послать меня нахуй и защитить свою землю в суде. Так кто из нас свободнее: ты со своими принципами или я со своим цинизмом?

Она замолкает. Я вижу, как сжимаются ее челюсти. Попал. Ткнул прямо в оголенный нерв. В салоне повисает тишина, нарушаемая только шелестом шин по асфальту.

— Но я привык быть объективным. Мои хваленые аналитики с красными дипломами МГУ и зарплатами с пятью нулями жевали бы это дерьмо неделю, прикрывая свои трусливые жопы. А ты пришла со своего пустыря, залезла в чужую систему, разобралась и выкатила мне готовую схему за полдня.

Мира замирает. Она смотрит на меня так, будто у меня на шее выросла вторая голова. Ее рот слегка приоткрывается от удивления. Она явно ждала очередной порции яда, унижения или сарказма. Чего угодно, только не признания ее заслуг.

— Вы меня сейчас хвалите? — недоверчиво уточняет она. — Или это какая-то новая форма издевательства в вашем стиле?

Я снова смеюсь, на этот раз громче, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

— Не обольщайся, девочка. Я просто констатирую факты. Я мужчина с большой буквы, Мира, а не истеричная баба. Мой бизнес построен на том, что я вижу вещи такими, какие они есть на самом деле. Если я вижу кусок идиота — я прямо говорю ему, что он долбоёб, и вышвыриваю на улицу. Но если я вижу потенциал, характер и мозги — я не скупой на слово. Я хуесошу людей по делу, но и оцениваю тоже исключительно по делу. Сегодня ты отработала не как сопливая студентка, а как нормальный, зубастый корпоративный игрок. Респект.

Она молчит, переваривая мои слова. Я замечаю, как спадает напряжение с ее плеч, а на губах появляется легкая, почти неуловимая, но искренняя улыбка. Не издевательская ухмылка, которой она бесила меня утром, а нормальная. Человеческая. Красивая, сука.

— Спасибо, Глеб Викторович, — тихо произносит она, отводя взгляд к окну. — Но юбку длиннее я завтра всё равно не надену. Не надейтесь, что сломаете меня своим графиком и заставите сдаться.

Я ухмыляюсь, на секунду перенося взгляд с дороги на ее обнаженные бедра, мерцающие в свете уличных фонарей.

— Надевай что хочешь, Одинцова. Хоть вообще без нее приходи, я только за. Но учти одну простую вещь: если ты думаешь, что своими ногами и характером сможешь выбить меня из колеи — ты хуёво знаешь правила моей игры. Я еще даже не начинал давить на газ.

Мы съезжаем с трассы и углубляемся в темные, разбитые переулки ее промышленной зоны. Контраст бьет по шарам. Мой спорткар за пятьдесят мультов выглядит здесь как космический корабль, приземлившийся на городскую свалку. Вокруг грязь, заборы с колючей проволокой, обшарпанные кирпичные стены старых складов.

Я торможу точно у обшарпанного подъезда ее старой, мрачной пятиэтажки. Мира отстегивает ремень. Берет свою сумочку, поправляет пиджак, а потом замирает. Она окидывает взглядом двор, поворачивает голову ко мне, и ее идеальные брови сходятся на переносице.

— Погодите... — она непонимающе щурится. — А откуда вы знаете, где я живу? Я же вам адрес не называла.

Я медленно поворачиваюсь к ней, закидывая руку на спинку ее кресла. Мои губы растягиваются в снисходительной ухмылке.

— Я тебя перехвалил пять минут назад, или че? У тебя мозги от цифр окончательно расплавились? — иронично фыркаю я. — Я же тебе русским языком сказал: я пробил про тебя абсолютно всё. Каждую ебаную строчку твоей биографии, начиная с детского сада. Я знаю, где ты спишь, с кем ты живешь, чем ты дышишь и во сколько выходишь из дома. Так что заканчивай тупить, Одинцова. Поднимай свою красивую задницу и вали уже домой. Время двенадцать ночи.

Вместо того чтобы возмутиться от моей наглости или снова включить колючую бунтарку, Мира вдруг мягко улыбается. Словно эта моя грубость именно то, чего она ждала.

— Вы невыносимы, Глеб Викторович, — качает она головой, но в ее голосе нет ни капли злости. Только теплая, усталая ирония. — Спасибо, что подвезли. Правда.

— Завтра в девять ноль-ноль в офисе, — чеканю я, моментально возвращаясь в свой привычный режим босса. — И без опозданий. У нас дохуя работы.

— До завтра, — она открывает дверь и выходит в холодную московскую ночь.

Я сижу в машине, не глуша мотор. Опускаю тонированное стекло и смотрю, как она идет к подъезду. На ее бесконечно длинные ноги в тонком капроне, на покачивающиеся бедра, на этот растрепанный высокий хвост. Я продолжаю сидеть и смотреть, как она берется за ручку ржавой металлической двери, заходит внутрь и скрывается в полумраке лестничной клетки.

Я провожаю взглядом окна второго этажа. Жду, пока там загорится свет, подтверждая, что она нормально дошла до своей квартиры и закрыла за собой дверь. В этом темном, неблагополучном районе, блядь, отпускать такую девчонку одну среди ночи тот еще квест. Свечение лампы пробивается сквозь шторы. Дошла. Всё нормально.

Я поднимаю стекло, откидываюсь на спинку кожаного сиденья и тяжело выдыхаю. Врубаю передачу, и мощный внедорожник с глухим рыком медленно выруливает из двора.

Пиздец. Я думал, что загружу ее работой, сломаю ее гонор и заставлю скулить. Но вместо этого я сам еду в своей машине посреди этой обоссанной промзоны со стояком, от которого болезненно сводит яйца.

Уголок моих губ дергается вверх. Надо этой бабехе завтра какой-нибудь охуенный букет заказать, честное слово. Поработала она сегодня всё-таки на славу, отпахала как надо. Заслужила.