30 дней

Утро понедельника начинается с того, что меня всё, блядь, бесит.

В башке крутятся восьмизначные цифры, горят сроки по заливке фундамента на южном участке, совет директоров ждет отмашки по новому траншу, а я сижу в своем кабинете на семьдесят пятом этаже и не могу сфокусироваться на ебаных бумагах. Мой мозг, который обычно работает как швейцарские часы, сегодня дает сбой из-за одной малолетней занозы.

Я, человек, который ворочает миллиардами и спит по четыре часа в сутки, сегодня ночью вообще не сомкнул глаз. Я смотрел в панорамное окно своего пентхауса и думал не о том, как сожрать очередного конкурента, а о том, как буду ломать девчонку из промзоны.

Сегодня начинается мой месяц. Тридцать дней. Тридцать, блядь, дней, за которые я выверну её наизнанку, залезу ей под кожу и заставлю забыть все её идейные лозунги.

На краю моего стола лежат две толстые папки. В первой — готовые документы на покупку трех гектаров земли в экологически чистом районе Подмосковья. С подведенными коммуникациями, разрешением на строительство и уже проплаченным подрядом на возведение идеальных, отапливаемых вольеров. Я, сука, держу свое слово. Сказал, что куплю ей новую будку для её шавок, если она согласится на мои условия — я это сделал. Мой юрист Марк все выходные рвал жопу и спаивал чиновников из Росреестра, чтобы оформить всё чисто и задним числом.

Но благотворительность — это смазка для кармы, которую используют ебаные лицемеры и импотенты, боящиеся сдохнуть и попасть в ад. В моем мире ничего не бывает бесплатно. За всё надо платить. И платить она будет по моему тарифу.

Для этого на столе лежит вторая папка. Договор оказания услуг, составленный так жестко, что любой профсоюз при виде него совершил бы массовое самоубийство.

Я нажимаю кнопку селектора с такой силой, что пластик жалобно хрустит.

— Жанна, где Влад?

— Ваш водитель отзвонился минуту назад, Глеб Викторович, — тут же пищит ассистентка. Она боится меня до дрожи в коленках, и правильно делает. У неё зарплата как у топ-менеджера банка, её работа — бояться и делать всё идеально. — Он забрал Мирославу Александровну из приюта. Они уже в паркинге, поднимаются в лифте.

— Свободна, — бросаю я и отпускаю кнопку.

Я откидываюсь в черном кожаном кресле и криво усмехаюсь, потирая подбородок. Утром я лично проинструктировал Влада. Сказал ему подъехать к этой ржавой калитке и передать дословно: «Глеб Викторович напоминает условия сделки. Ты работаешь на него тридцать дней, выполняешь любые поручения, от звонка до звонка, а он взамен оплачивает землю и перевозит твой зоопарк. Машина ждет».

Я предвкушаю эту встречу, как хищник кусок свежего мяса. Я уверен на двести процентов, что эта идейная сучка припрется в мой вылизанный, стерильный офис, где даже воздух пахнет деньгами, в своих уебищных безразмерных джинсах, растянутом свитере и ботинках с остатками собачьего дерьма на подошве. Будет строить из себя оскорбленную невинность, Жанну д'Арк на минималках. Я уже приготовил целую речь. Я собирался размазать её за внешний вид, ткнуть носом в то, что здесь Москва-Сити, а не ебаная псарня. Собирался показать ей, что она никто на моей территории, и отправить с моей картой в ближайший бутик, чтобы её отмыли и одели как человека.

Дверь кабинета открывается. Я поднимаю взгляд, готовый выпустить первую порцию концентрированного яда, и... слова застревают у меня в глотке. Блядь. В дверях стоит Мирослава. И на ней нет никаких ебаных джинсов.

Меня прошибает по мозгам так, словно мне прямо в вену вкололи чистый адреналин. На ней надет строгий, угольно-черный пиджак, который облегает её так, что ни одной лишней складки не видно, и узкая юбка-карандаш до колена. Ткань натягивается на её бедрах, очерчивая каждый блядский изгиб. На ногах классические черные лодочки на высокой, тонкой шпильке.

Она миниатюрная. Мелкая. Я почти два метра ростом, с широченными плечами, раскачанный в зале до состояния машины. Мои кулаки размером с её голову. На моем фоне она хрупкая фарфоровая кукла. Но, сука, какие у этой куклы формы. Пиджак скрывает всё, но ровно настолько, чтобы мой мозг мгновенно дорисовал высокую, упругую грудь и тонкую талию. У неё идеальные, блядь, пропорции. Песочные часы, затянутые в строгую ткань.

И её лицо. Волосы цвета темного шоколада, которые она раньше прятала в нелепый, растрепанный пучок, сейчас уложены идеальными, крупными волнами, спадающими на одно плечо. А на губах... Пиздец. На её дерзких губах горит матовая, кроваво-красная помада. И над всем этим великолепием сияют её невозможные зеленые глаза, в которых нет ни капли страха.

У меня в штанах мгновенно становится тесно. Стояк бьет такой резкий и болезненный, что хочется зарычать, сбросить к хуям все эти отчеты со стола, задрать эту юбку и войти в неё прямо здесь, жестко, до упора, чтобы выбить из неё всю эту независимость. Тело реагирует абсолютно по-животному. Я хотел, чтобы она оделась как женщина, но я не был готов к тому, что она будет выглядеть как самая дорогая, властная и желанная сука в этом здании.

— Доброе утро, Глеб Викторович, — произносит она, делая шаг в кабинет. Стук её каблуков по паркету бьет мне прямо по оголенным нервам. Голос звучит ровно, вежливо. Она общается на «вы», но в её интонации столько завуалированной издевки, что у меня скулы сводит. — Ваш водитель был предельно красноречив. Я готова отрабатывать свою землю. Где моя швабра? Или вы предпочитаете, чтобы я пыль с ваших комплексов смахивала?

Я сглатываю.

— Решила поиграть в корпоративную стерву, Одинцова? Где ты откопала этот костюм? Ограбила завуча в школе для благородных девиц?

Мира грациозно проходит к моему столу. Её бедра покачиваются в такт шагам, и я просто физически не могу оторвать взгляд от этого движения.

— Купила в винтажном секонд-хенде за две с половиной тысячи, — спокойно парирует она, останавливаясь напротив меня. — Вы же хотели, чтобы я соответствовала вашей глянцевой базе. Не могла же я принести на подошве собачью шерсть в этот ваш склеп депрессивного миллионера. К тому же, красный цвет помады, как говорят биологи, отпугивает хищников. Или заставляет их нервничать. Вы нервничаете, Глеб Викторович?

— Я похож на человека, который нервничает? — я усмехаюсь, медленно поднимаясь с кресла.

Нависаю над столом. Разница в наших габаритах колоссальная. Она едва достает мне макушкой до груди. Я могу сломать её одной рукой. Но она стоит прямо, ни на миллиметр не отступая. Её зеленые глаза смело смотрят в мои, сканируя меня с ног до головы.

— Вы похожи на человека, у которого сейчас лопнет вена на лбу, — она мило улыбается своими красными губами. — Какой кофе предпочитает мой повелитель? Эспрессо? Американо? С цианидом или мышьяком? Боюсь, в вашей кофемашине только первый вариант, так что яд придется добавить из личных запасов.

Уголок моих губ дергается вверх. Сука. Меня это бесит, но заводит еще сильнее.

— Кофе подождет. Для начала мы закрепим наши договоренности на бумаге, — я беру вторую папку и небрежным движением швыряю её по гладкому стеклу стола прямо к ней. Папка скользит и останавливается в сантиметре от её руки. — Открывай.

Мира чуть хмурится, её ироничная улыбка меркнет. Она открывает черную кожаную обложку и пробегается взглядом по тексту.

— Контракт? — она поднимает на меня глаза. — Я думала, в вашем кругу сделки скрепляются кровью невинных младенцев или хотя бы рукопожатием.

— В моем кругу слова стоят ровно столько, сколько бумага, на которой они написаны, и юристы, которые эту бумагу защищают, — чеканю я, обходя стол. Я останавливаюсь в полуметре от неё. От неё пахнет морозом, дорогим, хоть и едва уловимым шампунем и чем-то сладким, похожим на шоколад. Мое сердце бьется быстрее. Блядь, рядом с ней оно всегда бьется так, будто я под коксом. — Читай вслух, Мирослава. Самое интересное начинается со второго пункта.

Она опускает глаза на документ.

— «Пункт 2.1. Исполнитель, — она хмыкает на этом слове, — обязуется предоставлять услуги личного помощника по спецпроектам Заказчику сроком на тридцать календарных дней. Рабочий график не нормирован». Не нормирован? Это значит, что вы можете выдернуть меня в три часа ночи, если вам захочется?

— Это значит, что ты принадлежишь моему графику все тридцать дней. И если я скажу тебе приехать в три ночи — ты приедешь, — отвечаю я, засунув руки в карманы брюк, чтобы не поддаться искушению схватить её за талию. — Читай дальше. Пункт про твои интересы.

Она перелистывает страницу, её зеленые глаза быстро бегают по строчкам.

— «Пункт 3.4. В обмен на полное и безоговорочное выполнение Исполнителем своих обязанностей в течение тридцати дней, Заказчик обязуется: приобрести в собственность благотворительного фонда земельный участок площадью три гектара, осуществить постройку отапливаемых вольеров по утвержденным стандартам, а также обеспечить полную логистику и безопасный переезд всех животных из приюта "Второй шанс"».

Она замолкает. Я вижу, как её пальцы крепче сжимают края бумаги. Три гектара. Новые вольеры. Безопасность для её собак. Я бью по её самому слабому месту, предлагая то, от чего она физически не сможет отказаться. Я покупаю её время, её независимость и её гордость за кусок земли.

— Тридцать дней, Мирослава, — мой голос понижается до бархатного баса. Я делаю еще один шаг, вторгаясь в её личное пространство. — За этот месяц ты будешь делать всё, что я скажу. Ты будешь моей тенью. Будешь сидеть на моих встречах, выполнять любые, даже самые абсурдные поручения. Шаг влево, шаг вправо, попытка сорвать сделку — и этот контракт аннулируется. Твои шавки отправятся на улицу, а бульдозеры раскатают промзону в пыль. Но если ты выдержишь... через месяц ты получишь ключи от рая для своих собак.

Она смотрит на меня. В её глазах плещется гремучая смесь из ненависти, упрямства и расчета. Она понимает, что это сделка с дьяволом.

— Вы больной ублюдок, Глеб Викторович, — тихо произносит она. В её голосе нет сарказма, только констатация факта.

— Я эффективный менеджер, — парирую я, бросая на стол платиновую ручку. — Подписывай. Или проваливай обратно в свою грязь.

Она не колеблется. Берет ручку и размашисто, с нажимом ставит свою подпись на каждом листе. Потом захлопывает папку и сдвигает её в мою сторону.

— Тридцать дней. Время пошло, мистер Басманов, — она снова надевает свою непроницаемую, академичную маску и поправляет воротник пиджака. — Какие будут первые указания? Прыгнуть в окно? Полаять?

— Для начала пойти со мной, — я забираю папку. Капкан захлопнулся. — Через десять минут у нас встреча в переговорной. Ты теперь мой личный помощник. Будешь сидеть в углу, молчать, записывать и смотреть, как взрослые дяди делают бабки. И только попробуй открыть свой рот на переговорах без моего приказа, Одинцова.

— Молчать и записывать. Звучит как предел моих интеллектуальных возможностей, — фыркает она. — Ведите.

Переговорная на семьдесят четвертом этаже залита холодным люминесцентным светом. За длинным столом из тонированного стекла сидит генеральный подрядчик моего будущего «Элизиума» Золотарев. Жирный, потный боров в дорогом костюме, который на нем трещит по швам. От него несет каким-то тошнотворным сладким парфюмом, который не может перебить запах его пота. Этот ублюдок поставляет мне арматуру и бетон, а вчера прислал обновленную смету, в которой цены взлетели на двадцать процентов под предлогом какой-то мифической логистической хуйни.

Я захожу первым. Золотарев тут же подскакивает, расплываясь в сальной улыбке, от которой у него образуется три подбородка. — Глеб Викторович! Рад встрече.

— Сиди, — бросаю я, падая в кресло во главе стола и кидая перед собой документы.

Следом за мной заходит Мира. Цокая своими шпильками, с рабочим блокнотом в руках. Она молча проходит и садится на стул чуть позади и сбоку от меня, закинув ногу на ногу.

Взгляд Золотарева тут же прилипает к ней. Его поросячьи глазки сканируют её ноги в лодочках, обтянутые узкой юбкой бедра и задерживаются на груди. Сальная улыбка на его лице становится еще шире, он откровенно облизывается, как голодный пес перед куском мяса.

Внутри меня мгновенно вспыхивает ярость. Мои пальцы сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в кожу. Я хочу взять этого куска дерьма за жирную шею и выбить его еблом это панорамное стекло. Моя, блядь. Какого хуя он на неё пялится? Она подписала контракт со мной, она моя собственность на эти тридцать дней, и никто в этой ебаной комнате не имеет права даже дышать в её сторону.

— Новые люди в коллективе, Глеб Викторович? — мерзко хихикает Золотарев, кивая на Миру и подмигивая мне, как соучастнику. — Одобряю. С такой помощницей и работать приятнее. А ваша секретарша, кроме как кофе носить и ногами светить, что-то умеет?

Я медленно поворачиваю к нему голову. Я вижу, как ухмылка на его лице начинает тускнеть под моим прессом.

— Она здесь не для того, чтобы обслуживать твои влажные фантазии, Золотарев. Она здесь, чтобы фиксировать твой пиздеж, — мой голос звучит так, что температура в комнате падает до нуля. — Открывай смету.

Боров тушуется, его лицо покрывается красными пятнами. Он торопливо открывает свою папку и начинает гнать пургу.

— Глеб Викторович, вы же понимаете, ситуация на рынке тяжелая. Заводы подняли отпускные цены. Плюс логистика... У нас плечо доставки увеличилось на триста километров из-за ремонта моста на федералке. Фур катастрофически не хватает, водилы бастуют, требуют надбавки. Эти двадцать процентов это чисто чтобы в ноль выйти, клянусь здоровьем! Форс-мажор, чистой воды!

Я смотрю на него, как на насекомое, которое сейчас раздавлю ботинком.

— Золотарев, твои фуры ездят по объездной уже полгода, и цена на сырье у твоего завода-партнера не менялась с января. Я знаю это, потому что у меня везде свои люди. Ты пытаешься наебать меня на тридцать мультов на ровном месте, думая, что я не читаю документы.

— Да ну что вы! Как можно! — начинает визжать подрядчик, вытирая пот со лба платком. — Это официальные данные! Мои аналитики ночами не спали, всё просчитывали! Девочка ваша, вон, пусть посмотрит, если она буквы знает, там всё черным по белому!

Он снова кидает на Миру пренебрежительный взгляд, пытаясь перевести стрелки и унизить её, чтобы спасти свою шкуру.

Я уже открываю рот, чтобы приказать службе безопасности вышвырнуть этого ублюдка из здания прямо на мороз, но тут слышу сзади тихий шелест страниц.

Мира абсолютно спокойно поднимается со своего места. Она подходит к столу, кладет перед Золотаревым открытую папку с его же документами и изящно поправляет невидимую пылинку на лацкане своего черного пиджака.

— Вы абсолютно правы, Петр Ильич, буквы я знаю, — её голос звучит как журчание ледяного ручья. Идеальная осанка, ни грамма эмоций. — И цифры, как ни странно, тоже. Я ознакомилась с вашей сметой. И у меня возник серьезный диссонанс.

Золотарев моргает, глядя на неё снизу вверх. Я тоже замолкаю, откинувшись в кресле, и просто наблюдаю. Мое сердце, сука, опять начинает отбивать этот бешеный ритм.

— Вы утверждаете, — Мира изящно опирается тонкими пальцами о стеклянный стол, нависая над подрядчиком, — что плечо доставки увеличилось из-за моста на трассе М-4. Однако, согласно приложению номер два к вашему же договору от пятнадцатого марта, ваши фуры забирают арматуру со складов в Туле. Логистический маршрут от Тулы до нашей стройки на юге Москвы вообще не пересекает этот мост. Более того, вы заложили в смету рост стоимости дизельного топлива на восемнадцать процентов, ссылаясь на розничные цены. Но по данным, ваша дочерняя компания закупает топливо по фьючерсному контракту на год вперед, где цена зафиксирована.

В переговорной повисает мертвая тишина. Слышно только, как со свистом дышит Золотарев. Его лицо из красного становится серо-белым, как у покойника.

— Так что, исходя из простых математических и юридических расчетов, — Мира убийственно вежливо улыбается своими красными губами, глядя прямо в его бегающие поросячьи глазки, — Вы либо абсолютно некомпетентны в управлении логистикой собственного бизнеса, либо банально пытаетесь украсть у Глеба Викторовича тридцать миллионов рублей.

Я сижу, и у меня просто срывает башню. Мой пульс хуярит в висках так, что в ушах звенит. Кровь кипит от возбуждения. Она не просто красивая кукла. Она умная, зубастая, безжалостная дрянь, которая только что выпотрошила матерого коммерсанта. Её мозг, её уверенность, её наглость — это разносит мне мозги на атомы. Мне хочется смахнуть все эти ебаные графики со стола и выебать её прямо здесь.

А Мира тем временем выпрямляется и добавляет:

— Что сделает с вами Глеб Викторович за попытку обворовать его холдинг... мне даже представить страшно. На вашем месте я бы переподписала старую смету прямо сейчас.

Золотарев сидит, вжав голову в плечи. Он уничтожен. Раздавлен девчонкой.

— Ты слышал моего помощника? Возвращаешь старые цены. Плюс скидка в пять процентов за то, что потратил мое время и попытался накормить меня дерьмом. Договор на стол. Сейчас. Иначе я отправлю эту папочку с твоими логистическими схемами в налоговую.

Трясущимися руками, вытирая пот, Золотарев достает ручку, подписывает бумагу, забирает свой экземпляр и, запинаясь, вылетает из переговорной, как ошпаренный.

Мы остаемся одни. Я встаю с кресла. Мой взгляд намертво прикован к ней. Она стоит у стола, спокойно собирая бумаги в стопку, словно только что не уничтожила бизнесмена.

— На выход, — бросаю я.

Мы молча выходим в коридор. Мои шаги тяжелые, размашистые. Её шпильки стучат по мрамору в идеальном ритме. Мы подходим к панорамному стеклянному лифту, который соединяет мой этаж с нижними уровнями.

Я нажимаю кнопку. Двери разъезжаются, мы заходим внутрь. Створки закрываются, отрезая нас от всего офисного планктона и шума. Прозрачная кабина начинает плавно скользить вниз по фасаду башни, открывая вид на утреннюю Москву.

Мы одни. Пространство лифта крошечное. Как только мы остаемся наедине, маска Миры спадает. Она устало выдыхает, её плечи слегка опускаются. Иллюзия железной леди растворяется, и я вижу просто девушку, которая потратила кучу сил на этот спектакль.

И тут у меня отказывают все ебаные тормоза. Я делаю резкий шаг, нависая над ней своей огромной тушей. Моя рука бьет по сенсорной панели управления, с силой нажимая красную кнопку «Стоп». Лифт резко дергается, взвизгивает тормозами и замирает где-то между шестидесятым и пятьдесят девятым этажом. Мира тихо ахает, от неожиданности вжимаясь спиной в холодное панорамное стекло.

Я прижимаю её. Одна моя рука с силой упирается в стекло прямо над её головой, вторая тяжело ложится на её талию, обтянутую черным пиджаком. Я нависаю над ней, прижимаясь своей грудью к её хрупкому телу. Я чувствую, какая она мелкая подо мной. Я полностью блокирую её, отрезая любые пути к отступлению.

Я смотрю на её лицо. На эти блядские красные губы, которые приоткрыты от шока. Её зеленые глаза расширены, грудь часто вздымается, касаясь моей рубашки. Я слышу, как судорожно, бешено бьется её сердце.

И мое сердце колотится ей в такт, словно я пробежал кросс с препятствиями.

— Ты забываешься, Одинцова. Я сказал тебе сидеть в углу и молчать. Кто дал тебе право открывать рот на моих переговорах? Ты решила, что подпись на бумажке делает тебя моей равной?

Она сглатывает. Я вижу, как дергается её горло. Но, сука, она не отводит взгляд. В её глазах ни капли страха. Только безумный вызов, от которого мне сносит крышу напрочь.

— Вы же сами сказали, что я работаю на вас эти тридцать дней, — её голос дрожит от близости, но она заставляет себя говорить твердо, почти нагло. — Я защищала ваши интересы. Этот тип пытался вас надуть, а вы сидели и слушали. Или ваше раздутое мужское эго слишком хрупкое, чтобы стерпеть помощь от кого-то вроде меня?

Мои пальцы на её талии сжимаются сильнее, почти до синяков. Меня кроет так, что темнеет в глазах. Я вдыхаю её запах — шоколад, лаванда, горячая женская кожа. Это сводит с ума.

— Мое эго сожрет тебя и не подавится, — хриплю я, почти касаясь её губ своими. Расстояние гребаные миллиметры. Воздух между нами можно резать ножом. — Запомни, девочка. Еще раз откроешь рот на моих встречах без прямого приказа — я тебя накажу. Жестко. Ты поняла меня?

Она смотрит на мои губы. Долго. Потом снова поднимает свои зеленые глаза. Её дыхание сбивается окончательно, грудь прижимается к моей.

Я не дожидаюсь ответа. Резко отстраняюсь, отрывая себя от её тела, и со всей дури бью кулаком по кнопке запуска. Лифт дергается и продолжает ехать вниз.

Воздух в кабине искрит напряжением. Мы стоим молча, не глядя друг на друга. Я тяжело дышу, стиснув зубы и пытаясь успокоить стояк, который рвет мои костюмные брюки.

Лифт мягко тормозит на её этаже. Двери бесшумно разъезжаются. Мира нервно поправляет пиджак. Делает шаг к выходу. Ступает на мраморный пол холла. А затем, когда стеклянные двери уже начинают съезжаться обратно, она останавливается и медленно поворачивается ко мне.

Её зеленые глаза вспыхивают дьявольским огоньком. На этих блядских, красных губах расцветает медленная, тягучая, абсолютно порочная и сексуальная улыбка.

— А вы накажите, — бархатным, провокационным шепотом произносит она.

Стеклянные створки с тихим шипением смыкаются прямо перед моим лицом.

В моей башке взрывается граната. Вся моя выдержка, весь мой хваленый контроль разлетаются в мелкие щепки. Я издаю звериный рык, бросаюсь вперед, чтобы схватить её, втащить обратно в кабину, прижать к этому ебаному стеклу и выебать её прямо в этом лифте, пока она не забудет, как её зовут.

Но я со всего маху впечатываюсь раскрытыми ладонями в закрытое стекло. Кабина неумолимо уезжает вниз. Я стою в пустом лифте, тяжело дыша, как загнанный зверь. Мое сердце хуярит о ребра так, что больно в груди. Член стоит каменным колом.

Она сделала это специально. Маленькая сука. Хорошо, Мирослава. Ты сама напросилась. Эти тридцать дней только начались. И мое наказание тебе пиздец как понравится.