30 дней

Ебаный бас долбит так, что пробивает грудную клетку и отдается где-то в печенках. Я развалился на кожаном диване в закрытой випке «Secret Room», медленно вливая в себя виски, порция которого стоит как годовая зарплата какого-нибудь офисного терпилы. Вокруг полумрак, стробоскопы бьют по глазам неоновой хуйней, а над стеклянным столом стелется густой, приторно-сладкий дым от грейпфрутового кальяна. Типичная блевотная атмосфера для тех, кто думает, что пропуском в этот клуб купил себе статус.

Пятница, блядь. Конец этой ебаной недели. Я сожрал двух конкурентов, выебал мозги совету директоров и закрыл сделку с цифрами, от которых у обычного терпилы с улицы пошла бы кровь из носа. По всем законам жанра я должен ловить абсолютный, кристально чистый кайф. Я на самой вершине этой пищевой цепи. Могу ткнуть пальцем в любую самую дорогую шлюху или инста-модель у барной стойки. Да хоть в двух или трех сразу. И через десять минут они уже будут покорно насасывать мой член по очереди на заднем сиденье моего «Майбаха».

Но кайфа, сука, нет.

Есть только усталость и мерзкое, пульсирующее раздражение. Оно зудит под кожей, как ебаная заноза, которую невозможно вытащить. Я смотрю на этот элитный мясной рынок через стекло випки. Вон там у бара жмется стайка силиконовых кукол. Идеальные укладки, губы обколоты гиалуронкой до такой степени, что они, наверное, даже температуру своего коктейля не чувствуют. Стоят, стреляют глазами, сканируют толпу, выискивая кошельки с часами от Audemars Piguet и выше. Одинаковые, блядь, как пластиковые детали с одного китайского конвейера. Одинаковые рожи, одинаковые прайсы, одинаковые фальшивые стоны. Просто куски мяса в красивой обертке.

Перевожу взгляд. Мажоры спускают папины бабки на переоцененный «Дон Периньон». Коммерсанты средней руки нанюхались дешевого кокса в сортире и теперь мнят себя властелинами мира. Вся эта тусовка — просто блестящая, дорогая витрина, за которой гниет абсолютно пустое нутро. Здесь продаются и покупаются все до единого. Вопрос исключительно в количестве нулей.

Рядом со мной на диване тяжело вздыхает Артур. Мой старый друг и партнер по одному из строительных холдингов. Мужик, у которого на счетах восьмизначные суммы в долларах, автопарк на полмиллиарда и статус, открывающий любые двери в этой стране.

И прямо сейчас этот самый мужик выглядит как побитая, жалкая псина.

Его телефон, лежащий на столе рядом с серебряным ведерком для льда, загорается и вибрирует уже, наверное, десятый раз за последние полчаса. На экране высвечивается: «Викуля ❤️».

Артур кривится так, будто ему под нос сунули кусок дерьма, берет трубку и обреченно прикладывает её к уху.

— Да, Вик... — тянет он, пытаясь перекричать басы. — Я же сказал, я с Глебом. У нас закрытая встреча... Какая мама, Вик? Мы договаривались на воскресенье... Блядь, ну я не мог уехать, у нас сделка горела!

Из динамика его айфона даже мне слышен пронзительный, истеричный женский визг. Жена Артура, которую он зачем-то подобрал пару лет назад в каком-то элитном эскорт-агентстве и по дурости потащил в ЗАГС, сейчас выпиливала ему мозг ржавой пилой. Я не разбираю слов, но интонация знакома до боли: «Ты меня не ценишь», «Я потратила на тебя свои лучшие годы» и прочая классическая хуйня из арсенала профессиональных содержанок, возомнивших себя королевами.

— Вик, ну не начинай... — блеет Артур, потирая переносицу. На его запястье сверкает Patek Philippe за пятнадцать мультов, но сейчас он выглядит как первоклассник, которого отчитывает завуч. — Я скинул тебе деньги на ту сумку от Hermes. Купи две. Всё, давай, я перезвоню.

Он сбрасывает вызов, швыряет телефон на стол с такой силой, что по стеклу едва не идет трещина, и залпом вливает в себя остатки виски.

— Пиздец, — выдыхает он, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза. — Я когда-нибудь сдохну от инсульта с этой женщиной. Глеб, она мне все нервы вымотала. То я мало внимания уделяю, то я не так на её подруг посмотрел, то мы, блядь, на Мальдивы в этом году летим не на том джете. Я работаю как проклятый, всё в дом несу, а ей всё мало.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него. Внутри меня закипает холодное, циничное презрение.

— Ты управляешь холдингом с оборотом в тридцать миллиардов. У тебя в подчинении две тысячи человек. Ты людей увольняешь щелчком пальцев и конкурентов в асфальт закатываешь. А сейчас сидишь и трясешься перед бабой, единственное реальное достижение которой — это удачно раздвинутые ноги в нужной сауне три года назад. Тебе самому от себя не тошно?

Артур открывает глаза и морщится.

— Ты не понимаешь, Глеб. Это брак. Тут всё сложнее. Компромиссы нужны... семья строится на уступках.

Я коротко, зло смеюсь.

— Компромиссы? Запомни, Артур. Компромисс в отношениях с такими курицами — это когда ты добровольно соглашаешься жрать дерьмо, чтобы твоя баба могла выложить красивую фотку идеальной жизни в свой ебаный инстаграм. Брак с такой, как твоя Вика это просто долгосрочная проституция с крайне хуевым коэффициентом окупаемости. Ты сам посадил её себе на шею. Так хули ты теперь ноешь, что она тебе позвонки ломает?

— Я её люблю, вообще-то, — огрызается он, наливая себе еще порцию виски. — И она мать моего будущего ребенка. Мы планируем.

— Любовь это сказка для нищих, чтобы им было не так обидно сдыхать в однушке в Бутово, — отрезаю я, затягиваясь кальяном и выпуская густое облако дыма. — А у тебя не любовь. У тебя стокгольмский синдром. Уважение бабы не покупается лимитированными сумками «Биркин». Если ты платишь за то, чтобы тебе не ебали мозги по вечерам, значит, ты уже в рабстве. Ты не муж, Артур. Ты банкомат с функцией вибратора и опцией выслушивания истерик. Повторю свою любимую фразу: оправдания это слова, которые используют неудачники, чтобы объяснить, почему они сосут хуй. А ты сейчас сидишь и оправдываешь то, что стал терпилой в собственном доме.

Артур краснеет. Он знает, что я прав. Я всегда бью в самую больную точку, и в нашем кругу все знают: если хочешь услышать утешение — иди к психологу за двести баксов в час. Если хочешь услышать правду, от которой захочется вскрыться — иди к Басманову.

— Легко тебе говорить, — бурчит он, крутя стакан в руках. — У тебя вообще никого нет. Ты баб меняешь чаще, чем носки. Отработала, скинул бабки, свободна. Никакой привязанности, никаких обязательств. Ты робот, Глеб. В тебе ничего человеческого не осталось.

— Во мне остался здравый смысл, — холодно парирую я. — Я не строю иллюзий. Женщина это потребность. Как еда или сон. Я не пытаюсь найти в куске стейка родственную душу, я его просто жру. С бабами то же самое. Они продают иллюзию комфорта, я её покупаю. Честная сделка. Без ебаных драм и выноса мозга.

Артур хочет что-то ответить, но в этот момент дверь нашей випки приоткрывается. На пороге появляется менеджер клуба, скользкий, вылизанный тип в костюме-тройке, который улыбается так широко, будто мы его потерянные родственники.

— Глеб Викторович, Артур Маратович, доброй ночи, — елейным голосом тянет он, делая шаг в сторону. — Вижу, вы сегодня отдыхаете в узком кругу. Позволите скрасить ваш вечер? Девочки просто мечтали с вами познакомиться.

Из-за спины менеджера выплывают две девицы. Высший сорт. Элитный эскорт, который маскируется под моделей или инфлюенсеров. Идеальные пропорции, бесконечные ноги, затянутые в мини-платья, от которых одно название. У одной волосы цвета платины, у другой жгучий брюнет. Лица симметричные, выточенные у одних и тех же пластических хирургов, зубы ровные виниры, цвета унитазного фаянса.

Они грациозно заходят в випку, стреляя глазками. Брюнетка сразу же садится на диван рядом с Артуром, закидывая ногу на ногу так, чтобы разрез платья показал отсутствие белья. А блондинка, плавно покачивая бедрами, опускается рядом со мной.

Волна тяжелого, сладкого, до одури приторного парфюма мгновенно бьет мне по рецепторам. Baccarat Rouge 540. Ебаный клонированный запах, которым шлейфит от каждой второй телки в пределах Садового кольца.

— Привет, — мурлычет блондинка, наклоняясь ко мне. Её голос это тщательно отрепетированная смесь хрипотцы и фальшивой покорности. — Я Алина. Вы выглядите таким уставшим... Наверное, неделя была очень тяжелой?

Она кладет свою руку с идеальным, острым французским маникюром мне на бедро. Медленно, с намеком, проводит пальцами по ткани моих брюк. Её грудь, вываливающаяся из глубокого декольте, почти трется о мое плечо.

Год назад, месяц назад, да даже неделю назад, я бы просто ухмыльнулся, заказал ей самое дорогое шампанское, а через час трахнул бы её в туалете этого же клуба или увез к себе. Это был мой привычный паттерн. Сброс напряжения. Закрытие базовой физиологии.

Но сейчас... Я смотрю на её руку на своем бедре. Смотрю на её идеальное, вылизанное лицо, на котором нет ни одной живой эмоции, кроме желания продать себя подороже. И внутри меня вдруг поднимается глухая, тяжелая волна абсолютно кристального, ледяного отвращения.

У меня в голове коротит. От неё несет этим ебаным сладким парфюмом, а мой мозг, как сломанный проектор, вдруг подкидывает мне другой запах. Запах мокрой земли, морозного воздуха, дыма от костра и лавандового мыла.

Я закрываю глаза на секунду, и перед внутренним взором вспыхивает не это неоновое блядство клуба, а грязный, темный двор промзоны. Пламя в ржавой бочке. И она. Мирослава. В растянутом свитере, с сажей на бледной щеке. С обломанными ногтями, растирающая покрасневшие от холода руки. Я помню, как схватил её за подбородок. Помню этот электрический разряд, когда мои горячие пальцы коснулись её ледяной, бархатистой кожи. Помню, как бешено бился её пульс под моей рукой. И помню её глаза — огромные, карие, в которых не было ни капли этого блядского, заискивающего желания понравиться. Только железобетонная, отбитая наглухо упертость и презрение к моим миллионам.

Она не предлагала мне расслабиться. Она сказала мне в лицо, что я пустой костюм и механизм по переработке чужих денег. Она выпотрошила мой договор аренды, порвала мой чек на пять миллионов и раскидала это конфетти по моему мрамору.

И от одного этого воспоминания, от одной мысли о её дерзком, правильном рте, который хочется заткнуть жестким поцелуем, у меня внизу живота всё сворачивается в тугой, тяжелый узел. Кровь отливает от головы, пульсируя в паху так, что становится больно.

Блядь.

Я открываю глаза. Блондинка Алина всё еще гладит меня по бедру, хлопая своими ресницами-опахалами, пытаясь изобразить страсть.

Мне скучно. Мне, сука, так невыносимо тошно и скучно с этими куклами, что хочется разнести этот стеклянный стол в щепки.

— Глеб... — шепчет Алина, придвигаясь ближе. — Может, закажем чего-нибудь? Или... поедем в более тихое место?

В этот момент телефон Артура на столе снова взрывается вибрацией. Экран мигает. «Викуля ❤️».

Артур дергается, как от удара током. Брюнетка, сидящая рядом с ним, недовольно цокает языком. Друг хватает телефон, его лицо искажается паникой и злостью одновременно.

— Да! — рявкает он в трубку. — Да еду я, еду! Блядь, Вика, я только сел! Всё, выхожу!

Он вскакивает с дивана, едва не опрокинув свой стакан.

— Пиздец, Глеб, я поеду, — бросает он, нервно застегивая пиджак. — Иначе она мне реально всю плешь проест. Завтра созвонимся.

Он пулей вылетает из випки, даже не попрощавшись с брюнеткой. Жалкое зрелище. Богатый, успешный мужик, который бежит по первому свистку бабы, потому что боится её истерик.

Я провожаю его взглядом, затем медленно перевожу глаза на блондинку Алину, рука которой всё еще лежит на моей ноге.

Я жестко, двумя пальцами беру её за запястье и убираю её руку со своего бедра, как будто смахиваю ядовитую гусеницу.

— Ты куда-то торопишься, котик? — обиженно дует губы Алина, не понимая, что пошло не так в её отработанной схеме.

Я молча достаю из внутреннего кармана пиджака пачку наличных. Отсчитываю несколько пятитысячных купюр — сумму, за которую обычный человек батрачит неделю — и небрежно бросаю их на стеклянный стол перед ней.

— Купи себе новую личность, — чеканю я, поднимаясь с дивана. Мой взгляд тяжелый, как бетонная плита. — Эта слишком скучная, предсказуемая и воняет дешевым пластиком. И выучи новое слово. «Нет». Помогает в жизни не выглядеть как вещь с ценником на лбу.

Я даже не смотрю на то, как её кукольное лицо искажается от оскорбления. Я просто отворачиваюсь, забираю пальто и выхожу из випки.

Музыка бьет по ушам, стробоскопы слепят глаза, но я прорезаю эту толпу, как ледокол. Я хочу выбраться отсюда. Хочу смыть с себя этот запах парфюма и фальши.

Выхожу на улицу. Резкий, морозный ночной воздух бьет в лицо, прочищая легкие. Я достаю из кармана сигарету, закуриваю, глубоко затягиваясь. Дым обжигает горло.

Я стою на ступенях элитного клуба, смотрю на суету ночной Москвы и понимаю одну паршивую, абсолютно неконтролируемую вещь. Мой привычный мир сломался. Точнее, его сломала одна мелкая, отбитая наглухо заноза из промзоны.

Обычные бабы больше не работают. Они не вызывают во мне ничего, кроме брезгливости. Мне нужна та, кто не боится смотреть мне в глаза. Та, которую не купишь за сумку и не заткнешь пачкой денег.

Я затягиваюсь в последний раз, выбрасываю окурок в урну и выдыхаю сизый дым в ледяное небо.

К тротуару плавно, беззвучно подъезжает мой черный «Майбах». Водитель выскакивает, открывая передо мной заднюю дверь.

Я забираюсь в теплый салон с кожаными сиденьями, откидываюсь на подголовник и прикрываю глаза.

Фух, блядь. Заебался гонять эти мысли по кругу. Домой хочу.