30 дней

Совещание совета директоров длится уже третий час, и всё это время у меня стойкое желание взять мраморную пепельницу со стола и проломить ею голову финансовому директору. Этот лысеющий уебок уже сорок минут распинается про графики, индексы и хуеву тучу прогнозов по застройке «Элизиума», тыча своей лазерной указкой в экран.
Я сижу во главе огромного стола из черного стекла, откинувшись в кресле, и кручу в пальцах платиновую ручку. Вокруг меня — пятнадцать человек в костюмах, общая стоимость которых превышает годовой бюджет небольшого африканского государства. Элита, блядь. А на деле — просто стадо напуганных клерков, которые умеют только осваивать бюджеты и лизать мне жопу.
— Как вы можете видеть по кривой доходности, — бубнит финдир, поправляя очки, — если мы задержим выход техники на южный участок хотя бы на неделю, мы выпадаем из графика финансирования второго транша...
— Статистика и прогнозы, Станислав, — это как стринги на жирной шлюхе, — перебиваю я его ледяным тоном. В переговорной мгновенно повисает гробовая тишина. — Показывают много, но скрывают самое главное. А главное то, что ты пытаешься прикрыть свою некомпетентность красивыми слайдами.
Лысый бледнеет, сглатывая. — Глеб Викторович, я лишь оперирую цифрами... — Оправдания — это слова, которые используют долбоёбы, чтобы объяснить, почему они сосут хуй, — чеканю я, бросая ручку на стол. Звук удара металла о стекло заставляет половину присутствующих вздрогнуть. — Компромисс — это когда два идиота соглашаются жрать говно по очереди, чтобы никому не было обидно. А я говно не жру. Я сказал, что южный участок будет зачищен. Значит, он будет зачищен.
Я не слушаю их. Мой мозг вообще не здесь.
Впервые за пятнадцать лет я сижу на совете директоров по многомиллиардному проекту, а перед глазами у меня стоит не смета. Перед глазами у меня, блядь, полыхает огонь в ржавой бочке, и девчонка в растянутом худи методично рубит топором поддоны.
Я не спал всю ночь. Приехал в пентхаус, вылил в себя еще полбутылки виски, принял ледяной душ, но каждый раз, закрывая глаза, я чувствовал под пальцами её пульсирующую, холодную кожу. И этот её взгляд. Ни капли страха. Абсолютное, чистое презрение к моим деньгам и моей власти. Меня трясет от этого. Меня кроет так, будто мне под ребра загнали раскаленный гвоздь.
В дверь переговорной раздается резкий, не по уставу громкий стук. Дверь распахивается, не дожидаясь моего ответа. На пороге стоит Волков — начальник моей СБ. Его дыхание сбито, лицо красное, а глаза такие, словно он только что увидел пришествие сатаны.
— Какого хуя, Волков? — рычу я, медленно поднимаясь с кресла. — Если у тебя там не здание горит, я тебя лично в окно выкину.
— Глеб Викторович... — Волков нервно косится на директоров. — Там ЧП. На ресепшене. Мы не можем применить силу, потому что там... ну, животное. Огромное. Размером с медведя. И баба. Абсолютно неадекватная.
Мои брови медленно ползут вверх. Баба с медведем? И тут до меня доходит.
Я срываюсь с места, отталкивая кресло, и быстрым шагом выхожу из переговорной. Марк, мой юрист, подрывается следом, чуя, что пахнет жареным.
Мы вылетаем в главный холл моего офиса на семьдесят пятом этаже. То самое место, где на полу лежит белый итальянский мрамор, где стоят диваны из белой кожи за миллион каждый, и где тишину нарушает только тихое журчание декоративного водопада.
Картина маслом.
Посреди этого стерильного, пафосного великолепия стоит Мирослава. На ней всё те же потертые джинсы, растянутый серый свитер грубой вязки и тяжелые, заляпанные грязью ботинки. Волосы стянуты в небрежный хвост, на щеке всё еще виднеется бледный след от сажи, который она так и не отмыла.
А рядом с ней, на моем идеальном белом мраморе, сидит он. Тот самый алабай. Граф. Эта псина размером с теленка тяжело дышит, вывалив язык, и с его пасти капает слюна. Прямо, блядь, на мой мрамор.
Весь офисный планктон — секретарши в юбках-карандашах, клерки с папочками — вжался в стеклянные стены. Моя личная ассистентка Жанна стоит за стойкой ресепшена бледная как смерть и держит в руках степлер, видимо, надеясь отбиться им от алабая.
Я замираю. Внутри всё переворачивается. Я ожидал увидеть её сломленной, а она пришла в мой идеальный, вылизанный мир и принесла с собой хаос.
— Какого хера ты здесь забыла? — мой бас разносится по холлу, отражаясь от стеклянных стен.
Мира поворачивает голову. Её лицо абсолютно невозмутимо. Она не тушуется под взглядами десятков людей. Она вообще никого вокруг не замечает, кроме меня.
— Доброе утро, Глеб Викторович, — её голос звучит звонко, вежливо и так убийственно спокойно, что мне хочется её задушить. — Вы вчера ночью так быстро убежали, что забыли забрать свой мусор. А мы в приюте очень трепетно относимся к экологии.
Она снимает с плеча свой старый рюкзак. Расстегивает молнию и достает оттуда две горсти бумажных обрывков. Это мой договор о расторжении аренды. И мой чек на пять миллионов. Разорванные в мелкие, блядь, конфетти.
Мира разжимает пальцы, и эта макулатура эффектным бумажным дождем осыпается прямо на стеклянный стол ресепшена.
У Марка за моей спиной вырывается сдавленный хрип.
— И заодно, — продолжает Мира, как ни в чем не бывало, похлопывая алабая по массивной башке, — Граф очень хотел посмотреть на человека, который воюет с бездомными щенками, отключая им тепло и воду. Он вообще-то хотел пописать на ваш итальянский диван в знак протеста, но я воспитала его лучше, чем ваши родители воспитали вас.
В холле кто-то из клерков истерично икает.
Моя челюсть сжимается так, что хрустят суставы. Эта мелкая заноза прилюдно, при моем штате, роняет мой авторитет кровожадного ублюдка ниже плинтуса. Она отчитывает меня, как школьника, посреди моей же империи. И делает это так изящно, что доебаться просто не до чего.
Я делаю три широких шага, преодолевая расстояние между нами. Алабай поднимает голову и издает низкий, предупреждающий рык, но мне глубоко насрать.
— Марк, — рявкаю я, не сводя бешеных глаз с Миры. — Держи собаку.
— Я?! — взвизгивает мой юрист, вжимаясь в стену. — Глеб, я юрист, а не укротитель тигров! Он мне руку откусит по самое плечо!
— Если ты не возьмешь поводок, я тебе сам её отгрызу!
Я резко перехватываю поводок из рук Миры и впихиваю его в дрожащие руки Марка. Псина дергается, но Мира строго командует: «Граф, сидеть. Рядом с дядей». Пес с недовольным урчанием садится, косясь на Марка, который выглядит так, будто сейчас обоссытся.
В ту же секунду я стальной хваткой беру Миру за локоть. Её рука тонкая, хрупкая, но она не пытается вырваться.
— В мой кабинет. Живо, — цежу я сквозь зубы и тащу её за собой.
Мы влетаем в мой кабинет. Я пинком захлопываю тяжелую дубовую дверь, отрезая нас от любопытных глаз планктона, и отпускаю её руку.
В кабинете повисает тишина. Контраст между моим роскошным логовом хищника — панорамные окна, черная кожа, абстрактные картины за миллионы — и этой девчонкой, от которой пахнет костром, морозом и лавандой, просто взрывает мне мозг.
Она невозмутимо поправляет рукав свитера, который я смял. Окидывает взглядом мой кабинет. Ни восхищения, ни трепета. Только легкая, снисходительная усмешка.
— Мрачновато, — выносит она вердикт. — Это у вас комплекс Наполеона так проявляется, или вы просто любите стиль «склеп депрессивного миллионера»?
— Ты вообще инстинкта самосохранения лишена? — рычу я, надвигаясь на неё. — Ты понимаешь, куда ты пришла? Это моя территория, Одинцова. Здесь законы пишу я. Ты совершила фатальную ошибку. Я раздавлю тебя сегодня же. Тебя, твоих шавок и всё, что ты пытаешься защитить. Паника это роскошь для нищих. А у людей с моими бабками всегда есть план Б. И мой план Б тебе пиздец как не понравится.
Я прижимаю её спиной к массивной двери. Нависаю над ней, упираясь руками в дерево по обе стороны от её головы. Я жду, что здесь, вдали от её собак и подруг, она наконец-то сломается. Что её показная смелость рухнет.
Но она смотрит на меня своими бездонными глазами. И в них пляшут черти.
— Ваш план Б, Глеб Викторович, можете оставить для своих совещаний, — она произносит это мягко, почти ласково. — Потому что у меня есть свой.
— Да что ты? — я криво ухмыляюсь, наклоняясь ближе. Её дыхание щекочет мне подбородок. — И что ты сделаешь? Напишешь на меня заявление участковому?
— Я уже сделала, — Мира слегка задирает подбородок. — Час назад я отправила письма в три крупнейших независимых издания. Плюс связалась с двумя топовыми блогерами, которые занимаются зоозащитой и имеют аудиторию в пять миллионов человек. И скинула им видео.
Моя ухмылка медленно сползает с лица.
— Какое видео?
— Видео того, как по вашему приказу нам обрезали провода. Видео того, как щенки скулят от холода в минус пять. И копию вашего договора с предложением взятки в пять миллионов, — она говорит это ровным, ледяным тоном, который бьет точнее любой пули. — А еще я анонсировала пресс-тур. Если сегодня к шести вечера у нас на территории не будет света и воды, завтра утром все таблоиды выйдут с заголовками. Знаете какими?
Я молчу. Мои челюсти сжаты так, что болят зубы.
— «Элитный ЖК "Элизиум" строится на костях замерзших щенков», — любезно подсказывает она. — Или: «Миллиардер Глеб Басманов пытает бездомных животных ради куска земли». Как думаете, что скажут ваши иностранные инвесторы? Что скажут покупатели пентхаусов, когда под окнами вашего отдела продаж встанет пикет из тысячи зоозащитников с плакатами?
Сука. Она ударила по самому больному. По репутации проекта. В нашем бизнесе имидж это всё. Грязные скандалы с животными это токсичный актив. Если эта инфа просочится, мне придется потратить десятки миллионов, чтобы отмыться, и всё равно продажи просядут.
Она не просто огрызнулась. Она загнала меня в угол. Меня, блядь! Девчонка в грязных ботинках пришла в мою башню и поставила мне шах и мат.
Я смотрю на её упрямое лицо. На эти глаза, в которых нет ни капли блефа. Она реально это сделает. Она уничтожит мой пиар ради своих шавок.
И вдруг...
Внутри меня что-то щелкает. Какое-то тугое напряжение, которое душило меня всю ночь, внезапно лопается.
Я начинаю смеяться. Сначала это просто тихий хрип, но потом он перерастает в глубокий, сырой, абсолютно искренний мужской смех. Я откидываю голову назад и ржу, чувствуя, как адреналин затапливает кровь чистым кайфом.
Мира моргает. Впервые за всё время на её лице появляется растерянность. Она ожидала ярости. Ожидала угроз. Но не того, что я буду смеяться, глядя на неё, как на самое охуенное явление в моей жизни.
— Ты... — я качаю головой, вытирая выступившую от смеха влагу в уголках глаз. — Сука. Какая же ты охуенная, Одинцова.
Она настороженно вжимается в дверь.
— У вас истерика, мистер Бульдозер? Санитаров вызвать?
— У меня прозрение, — я делаю шаг назад.
Разворачиваюсь, подхожу к своему рабочему столу и нажимаю кнопку селектора.
— Жанна, — бросаю я в динамик.
— Д-да, Глеб Викторович?
— Свяжись с Волковым. Пусть звонит в электросети и водоканал. Мне поебать, как они это сделают, но чтобы через десять минут в приюте «Второй шанс» был свет и теплая вода. И пришлите им туда пару обогревателей за счет компании.
Мира замирает. Её рот слегка приоткрывается от удивления.
— Что? — выдыхает она. — Это... это какая-то игра?
Я медленно обхожу стол и снова подхожу к ней. Останавливаюсь так близко, что почти касаюсь её груди своей.
— Это признание твоего таланта, — говорю я низко, глядя ей прямо в глаза. — Ты выиграла этот раунд, Одинцова. Признаю. У тебя есть зубы, и ты умеешь кусаться. Свет будет. Вода будет. Твои шавки будут жить в тепле.
Она с подозрением щурится.
— А взамен? Вы же не из тех, кто занимается благотворительностью.
— Верно, — я ухмыляюсь, чувствуя, как внутри разгорается хищный, темный азарт. — Преданность в бизнесе это просто вопрос цены, которую тебе еще не предложили. И компромиссов я не приемлю. Но я меняю правила игры.
— И в чем же они заключаются? — её голос звучит напряженно. Она чувствует, что капкан не открылся, а просто поменял форму.
— Я даю тебе месяц, — я поднимаю руку и медленно, почти ласково убираю выбившуюся медную прядь с её щеки. Она вздрагивает от моего прикосновения, но не отстраняется. — Ровно месяц, Мирослава. За этот месяц мы с тобой найдем для твоего приюта новое, идеальное место. Я сам его куплю, сам построю там вольеры, сам всё оплачу.
— Я не продаюсь, Глеб Викторович.
— Это не покупка. Это сделка, — я опускаю лицо так низко, что мои губы почти касаются её уха. — Этот месяц ты будешь отрабатывать свою аренду. По моим правилам. Ты будешь рядом, когда я скажу. Будешь делать то, что я скажу. Мы поиграем в эту игру, девочка. И если ты не примешь мои условия... я найду способ уничтожить вас всех абсолютно легально. Так, что ни одна пресса тебе не поможет.
Я отстраняюсь и смотрю на её лицо. Я жду возмущения. Жду, что она пошлет меня нахуй.
Но Мира Одинцова не была бы собой, если бы сломалась. Она медленно вдыхает. Поправляет воротник своего свитера. Закидывает рюкзак на плечо.
— Месяц? — она фыркает, и на её губах появляется та самая фирменная, издевательски-вежливая полуулыбка. — Вы слишком самонадеянны, Глеб. Мы еще посмотрим, кто по чьим правилам будет играть.
Она поворачивается к двери, берется за ручку и бросает на меня последний взгляд через плечо.
— Всего доброго. И отмойте мрамор. Граф всё-таки немного не сдержался на выходе из лифта.