30 дней

Кусок премиального рибая, за который в этом пафосном ресторане на Патриках просят столько, сколько обычный офисный планктон жрет месяц, на вкус сегодня как ебаный картон. Я медленно жую это мясо, запивая его коллекционным скотчем, и чувствую только глухое, нарастающее раздражение.

Вокруг меня суетятся вышколенные официанты, в воздухе висит гул сытых голосов, звон хрусталя и тошнотворный запах нишевого парфюма. Напротив меня за столиком сидит очередная инстаграмная штамповка. Имени я в упор не помню. Алиса? Милана? Похуй. У нее грудь третьего размера, сделанная у дорогого хирурга, идеальный блонд и губы, накачанные до состояния спасательного круга. Она уже битый час щебечет какую-то невыносимую хуйню про Мальдивы, новые коллекции Картье и своих ебанутых подруг.

Я её не слушаю. Мой мозг вообще сейчас не здесь. Мой взгляд намертво прикован к экрану смартфона, лежащего экраном вверх на белоснежной скатерти.

Время: 19:58. Телефон коротко вибрирует, экран загорается. Сообщение от Марка.

«Всё. Рубильник опущен. Вентили на магистрали перекрыты. Ребята из энергосбыта всё сделали чисто, хрен доебешься. На улице минус два, к ночи обещают минус пять».

Я криво усмехаюсь. Внутри медленно, тяжело расплывается мрачное удовлетворение. Делаю большой глоток виски, позволяя обжигающей жидкости прокатиться по горлу. Всё. Капкан захлопнулся. Одно дело строить из себя идейную Жанну д'Арк днем, когда светит солнышко и у тебя из крана течет вода, чтобы смыть с рук собачье дерьмо. И совершенно, блядь, другое, оказаться в кромешной темноте, среди десятков воющих от холода шавок. Без возможности включить ебаный обогреватель. Без воды, чтобы сварить им их вонючую кашу.

Я даю ей два часа. Максимум три. У баб этой породы психика ломается быстро, как только исчезает зона комфорта. Я уже мысленно прокручиваю этот звонок. Как она судорожно найдет мой номер через Игоря. Как её учтивый голосок будет дрожать и срываться на истерику. Как она будет всхлипывать и умолять меня включить свет. А я буду сидеть в кожаном кресле и с расстановкой диктовать ей, в каком кабинете она завтра утром подпишет бумаги о расторжении аренды и отсосет мой член.

— Глеб... ты меня вообще слушаешь? — тянет эта силиконовая кукла, обиженно дуя свои вареники. Она протягивает руку через стол, пытаясь накрыть своими наманикюренными когтями мою ладонь. — Я говорю, может, поедем к тебе? Мне тут так скучно...

— Отлепись, — бросаю я, резко убирая руку.

Она вздрагивает, хлопая своими нарощенными опахалами.

— В смысле? Что-то не так?

— Всё не так, — я кидаю на стол пару пятитысячных купюр, даже не глядя на счет. — Ты слишком много пиздишь и слишком дешево пахнешь. Ужин окончен.

— Но мы же хотели... — заводит она свою шарманку.

— Мозги мне не еби, — обрываю я её скулеж, поднимаясь из-за стола. — Такси вызовешь сама. Бабки за вечер я тебе на карту скинул. Отработала и свободна.

Оставляю её сидеть с открытым ртом, забираю свое кашемировое пальто у хостес и вываливаюсь на улицу. Ледяной осенний ветер бьет в лицо, но меня это только бодрит. Я прыгаю на заднее сиденье своего «Майбаха», бросаю водителю короткое «домой» и снова утыкаюсь в телефон.

Я жду.

Время: 23:45. Я хожу из угла в угол по своему пентхаусу, как ебаный тигр в клетке. В руке зажат стакан с виски, уже четвертый за вечер. Лед давно растаял. Телефон молчит. Ни звонка. Ни сообщения. Ни-ху-я.

Я подхожу к панорамному окну. Внизу в темноте раскинулась Москва: бесконечное море огней, пробки на ТТК, тепло, комфорт. Этот город жрет слабых не подавившись. А она слабая. Малолетняя девчонка с выводком блохастых дворняг.

Какого хуя она не звонит?! Может, у неё сел телефон? Или она там уже сдохла от переохлаждения?

Я с глухим рычанием швыряю стакан в стену. Хрусталь разлетается на сотни осколков, заливая дорогие дизайнерские обои янтарными пятнами. Пиздец. Меня колотит от ярости. План должен был сработать идеально! Это элементарная психология, базовые потребности. Холод и темнота ломают любую принципиальность.

Выхватываю мобилу с дивана и набираю номер Волкова, начальника моей СБ. Этот идиот берет трубку на втором гудке.

— Слушаю, Глеб Викторович.

— Волков, — рычу я в динамик. — У нас на южной границе стройки висят камеры? Те, что смотрят на собачий приют?

— Да. Две поворотные на столбах, инфракрасные.

— Выведи мне картинку с них на планшет. Прямо сейчас.

— Секунду.

Через минуту планшет, валяющийся на стеклянном столе, коротко пиликает. Я отбрасываю телефон, открываю защищенное приложение и ввожу пароль. Экран загорается черно-белым изображением, которое тут же переключается в цветной режим, потому что аппаратура фиксирует мощный источник света.

Я пялюсь в экран. И просто не верю своим глазам. Я ожидал увидеть кромешную тьму. Ожидал увидеть, как они сидят, забившись в угол своей убогой бытовки, кутаясь в тряпки, и ревут белугой. Ага, блядь. Разбежался.

На экране посреди грязного двора приюта полыхает огромный, мать его, костер. Огонь бьет из старой ржавой бочки, освещая половину территории. Рядом с бочкой суетится та самая ненормальная Лера, которая днем пилила трубу. Она по локоть в мазуте ковыряется в потрохах какого-то древнего, облезлого дизельного генератора, размером с тумбочку. Дергает стартер раз, другой, третий. И тут этот кусок советского металлолома заводится, выплевывая облако черного дыма. Сразу же загорается гирлянда дешевых лампочек Ильича, протянутая к утепленным вольерам с щенками.

А потом я вижу Миру. Она тащит на себе старый, отсыревший деревянный поддон. Бросает его на промерзшую землю. Берет в руки топор, который выглядит тяжелее неё самой, и с остервенением начинает рубить его на дрова. Удар. Еще удар. Щепки летят во все стороны. Она собирает их охапкой и кидает в бочку. Огонь вспыхивает еще ярче, выхватывая её сосредоточенное, грязное лицо.

Сука. Какая же упертая сука.

Меня накрывает. Это уже не просто злость на сорванную сделку. Я ломал мужиков, у которых были миллионы, пушки и армии юристов. Я заставлял их харкать кровью и подписывать отказные. А эта двадцатилетняя девка с топором в руках просто вертит меня на хую в прямом эфире.

Я сбрасываю трансляцию. Хватаю ключи от «Уруса» со стола, натягиваю пальто. Я не усну сегодня. Я физически не смогу сомкнуть глаза, пока не увижу эту картину лично. Пока не посмотрю в эти её огромные глаза и не раздавлю эту её наглухо отбитую идейность.

Дорога до промзоны занимает у меня пятнадцать минут. ТТК пустая, и я вжимаю педаль газа в пол, игнорируя спидометр и камеры. Мой внедорожник с ревом влетает в убитый район. На улице минус пять. Воздух ледяной, сухой, режущий легкие на вдохе.

Паркуюсь у тех самых ворот из сетки-рабицы. Вокруг ни души. Собаки заперты в сараях, поэтому лая почти нет, только изредка кто-то поскуливает в темноте. Зато отчетливо слышен тарахтящий звук генератора и громкий треск горящего дерева.

Вываливаюсь из теплого салона. Пар вырывается изо рта. Толкаю калитку ногой и захожу на территорию.

Подруг не видно. Видимо, ушли греться или варить свою баланду на примусе в ту самую бытовку, откуда теперь тянется тонкий провод. Мира одна. Она сидит на перевернутом деревянном ящике прямо перед полыхающей бочкой. На ней всё то же безразмерное серое худи, поверх которого накинут какой-то уебищный, старый клетчатый плед. Она обхватила себя руками, съежившись, как нахохлившийся воробей.

Я останавливаюсь в тени, в паре метров от неё, так, чтобы она меня не видела. Просто смотрю.

Пламя костра освещает её лицо. На щеке мазок черной сажи от дров. Губы от холода потеряли свой цвет и стали почти бледными. Руки без перчаток, покрасневшие, с обломанными ногтями, тянутся к огню, пытаясь поймать тепло. Она выглядит жалко. Она, блядь, и должна выглядеть жалко. Но на микросекунду внутри меня что-то дергается. Какое-то инородное, тошнотворное чувство, которого я не испытывал лет пятнадцать. Животное желание подойти, снять свое пальто и накинуть на эти её худые, дрожащие плечи. Спрятать. Согреть.

Пиздец. Я что, совсем кукухой поехал? Я давлю в себе эту сентиментальную хуйню. Это бабская слабость. А я не прощаю слабостей ни себе, ни другим. Она сама выбрала этот путь. Она сама решила поиграть со мной в войну.

Я делаю шаг из темноты. Гравий громко хрустит под подошвой моих ботинок. Мира вздрагивает и резко поворачивает голову. В её глазах на долю секунды вспыхивает испуг: ночь, темнота, мужской силуэт. Но как только она узнает меня, испуг мгновенно исчезает. Его стирает академическое спокойствие.

— Романтика, Одинцова, — чеканю я, останавливаясь по другую сторону костра. — Жарим сосиски или греем свои нелепые иллюзии на спасение приюта?

Она не вскакивает. Не начинает истерично орать про то, что я ублюдок, беспредельщик и оставил их без света. Она просто медленнее моргает, глядя на меня сквозь марево огня.

— О, Глеб Викторович,какая неожиданность. Не спится? Или совесть замучила? Хотя нет, о чем это я. Вы, наверное, просто решили лично приехать и проверить, как мы тут выживаем после вашей мелкой пакости? Выглядит очень по-мужски.

— Я приехал посмотреть, как долго ты продержишься, прежде чем сломаешься, — я засовываю руки в карманы пальто, нависая над ней и костром. — Это только первый день. Твой кусок советского дерьма, который вы называете генератором, сожрет солярку к утру. Дрова из поддонов прогорят. Воды у вас нет. Твои шавки начнут дохнуть от переохлаждения и обезвоживания. Ты ради чего эту клоунаду устроила? Извинений от меня ждешь? Извините, зефир закончился.

Она подтягивает плед ближе к шее. Её зубы едва заметно стучат от холода, но подбородок, сука, всё равно вздернут.

— Я не жду от вас извинений, Глеб, — она произносит мое имя так, будто я не миллиардер, а нашкодивший школьник. — Извиняются люди, которые способны осознавать свои ошибки. А вы просто механизм по переработке чужих денег и жизней. Вы искренне думаете, что опустив рубильник, вы лишили меня чего-то важного? Вы вообще ничего не поняли.

— Да ты что? — я коротко, зло смеюсь. — А ты просвети меня. Давай, расскажи мне о высоких материях, пока у тебя пальцы на ногах синеют.

— Я здесь потому, что если такие, как вы, будут получать всё по щелчку пальцев, этот мир окончательно утонет в дерьме, — она смотрит мне прямо в глаза, не отрываясь. Ни капли страха. Только железобетонная уверенность. — Вы привыкли, что вам все лижут руки из страха перед вашим статусом. Или раздвигают ноги за ваши банковские счета. А я не буду. Я лучше буду дышать на этих дворняг всю ночь, чтобы их согреть. Я буду рубить эти чертовы поддоны, пока не сотру руки в кровь. Но я не возьму ваши грязные деньги и не отдам вам эту землю. Вы мне противны, Глеб Викторович. Вы и ваши методы.

Слова бьют хлестко, как удар кнутом по лицу. Не потому, что она меня оскорбила. Меня оскорбляли сотни раз, мне на это глубоко поебать. А потому, что она реально верит в ту хуйню, которую говорит. Она сидит в грязи, замерзшая, измученная, без копейки в кармане, и смотрит на меня с искренним, ничем не прикрытым презрением.

Внутри меня что-то срывается. Тормоза отказывают к ебеням. Я делаю резкий шаг в обход бочки. Сокращаю дистанцию до нуля. Мира инстинктивно вжимается спиной в ящик, но бежать ей некуда. Я нависаю над ней, закрывая собой свет костра. Я вытаскиваю правую руку из кармана, наклоняюсь и хватаю её за подбородок.

Сенсорика бьет по мозгам так, что темнеет в глазах. Мои пальцы, горячие от теплой машины и бурлящего адреналина, впиваются в её кожу. Она ледяная. Настолько блядски холодная, что у меня перехватывает дыхание. Я большим пальцем с силой давлю на её скулу, стирая пятно сажи, и заставляю запрокинуть голову, чтобы она смотрела только на меня.

Она замирает. Я чувствую, как её пульс бьется под моей рукой — быстро, бешено, как у пойманной птицы. Напряжение между нами становится таким густым, что его можно резать ножом. В этом нет ни грамма правильности или романтики. Это мужское подавление. Тело требует бросить её на эти ебаные матрасы прямо сейчас, задрать это дурацкое худи и доказать ей, кто здесь реальная власть. Я хочу сломать её. Я хочу, чтобы эти её идеальные, правильные губы открылись и заскулили, умоляя меня о пощаде.

— Ты думаешь, это дно, девочка? — шепчу я, глядя на её приоткрытые губы. — Поверь мне, Мирослава. Я еще даже не начинал копать. Я могу устроить тебе такой ад, что ты забудешь, как дышать.

Я смотрю в её глаза, ожидая увидеть там слезы, панику, мольбу. Но вижу только упрямство и... темное, отражающее мое собственное больное безумие. Она не отводит взгляд. Её холодная кожа пульсирует под моими пальцами.

— Копайте, — тихо, но абсолютно четко произносит она, и её дыхание касается моих губ. — Только смотрите, не закопайте себя сами, мистер Басманов.

Я резко, почти с отвращением отпускаю её лицо. Выпрямляюсь. Мои легкие горят от недостатка кислорода.

Ни слова больше не говоря, я разворачиваюсь, поднимаю перчатку и иду к выходу. Слышу за спиной треск горящих дров и её судорожный, рваный выдох, который она сдерживала всё это время. Захлопываю за собой калитку с такой силой, что металл звенит. Прыгаю в «Урус» и со всей дури бью кулаками по рулю.

Пиздец. Полный, абсолютный пиздец.

Я смотрю в зеркало заднего вида на этот убогий забор. Мой идеальный план пошел по пизде. Я приехал сюда, чтобы насладиться её поражением и забрать свою землю, а вместо этого получил укол адреналина прямо в мозг.

Я завожу мотор, и внедорожник с ревом срывается с места, разрезая фарами ночную тьму.