30 дней

Выжимаю педаль газа в пол, и мой черный «Урус» хищно рычит, проглатывая убитый асфальт ебаной промзоны. Меня кроет от одного только вида за окном. Чем дальше я уезжаю от Сити, тем сильнее этот город похож на гниющую помойку. Серые, облезлые заборы, какие-то полузаброшенные склады, шиномонтажки слепленные из говна и палок, ржавые трубы теплотрасс. Ебеня. Самые настоящие, беспросветные ебеня, где местные терпилы батрачат за три копейки, жрут дешевое пиво по вечерам и думают, что это и есть жизнь.

И где-то посреди этого куска депрессии сидит малолетняя сучка, которая решила, что у нее хватит зубов тормозить мой десятимиллиардный проект. Ага, блядь. Разбежалась.

Я резко бью по тормозам возле уебищных ворот из кривой сетки-рабицы. На них на соплях висит кусок фанеры: Приют «Второй шанс». Глушу мотор. В салоне повисает тишина, нарушаемая только тихим шелестом климат-контроля. Пару секунд просто сижу, сканируя взглядом этот кусок дерьма через лобовое стекло. Люди, которые добровольно возятся в грязи с чужими шавками это ебанутые фанатики. У них вместо мозгов кисель из жалости и синдрома спасателя. И с таким контингентом мои юристы-импотенты пытались договориться по-хорошему? Здесь нужен топор, а не дипломатия.

Вываливаюсь из тачки, и по сенсорике тут же бьет пиздец. Мгновенно. Вонь мокрой шерсти, сырой земли, дешевой мясной обрези и хлорки такая, что глаза слезятся. А потом по ушам бьет лай. Десятки, сука, глоток надрываются так, будто их тут режут. Они воют, гавкают, скулят, перекрывая друг друга в адской какофонии.

Делаю шаг к калитке и тут же чувствую, как правая нога проваливается во что-то мягкое. Опускаю взгляд. Пиздец. Мой неаполитанский туфель из телячьей кожи за полмульта наполовину ушел в вязкую, вонючую жижу из грязи и хуй пойми чего еще.

— Сука, — рычу я сквозь зубы, брезгливо выдергивая ногу. Градус бешенства моментально пробивает потолок. Я пинком распахиваю эту убогую калитку, которая даже не заперта, и вваливаюсь на территорию.

Передо мной раскинулся филиал ада на земле. Вдоль забора тянутся ряды вольеров, сколоченных из гнилых досок. Блохастые шавки всех мастей кидаются на сетку, брызгая слюной при виде чужака. Но мне глубоко поебать на этот зоопарк.

Справа от меня, у какого-то кирпичного сарая, стоит девка в заляпанном комбезе. В руках у нее болгарка, которой она с остервенением пилит кусок железной трубы. Искры летят во все стороны, визг металла врезается в мозг. Чуть дальше, у огромного дымящегося котла, стоит вторая, в резиновых сапогах и с половником размером с ебаное весло. Мешает какую-то серо-коричневую парашу, от вида которой меня сейчас вывернет.

А потом я вижу её. Ту самую малолетку с ксерокопии. Мирославу, блядь, Одинцову. Она идет от старой ржавой «Газели». Идет тяжело, согнувшись, потому что тащит на плече огромный мешок с собачьим кормом килограмм на двадцать. На ней безразмерная толстовка, потертые джинсы с грязным пятном на колене и резиновые сапоги. Волосы стянуты на затылке какой-то заколкой, пара прядей прилипла к потной шее. Выглядит как бомжиха. Никакого ботокса, никаких накачанных губ и ресниц-опахал.

Но тело реагирует быстрее, чем мозг. Мешок тянет её вниз, джинсы натягиваются на бедрах, очерчивая идеальную, крепкую задницу. Она делает шаг, напрягая ноги, и я ловлю себя на том, что пялюсь на эту жопу с чисто животным, примитивным интересом. Тонкая, жилистая, в ней столько сырой, первобытной энергии, что меня на долю секунды перемыкает. Базовая физиология требует прижать эту девку к стене и жестко трахнуть прямо здесь, чтобы выбить из нее всю эту идейную дурь.

Мира с глухим стуком сбрасывает мешок на деревянный поддон. Выпрямляется, тяжело дыша. Грудь под толстовкой часто вздымается, щеки красные от натуги. Она поднимает руку, утирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязный развод, и тут замечает меня.

Я жду, что она сейчас обосрется. Так делают все. Мой рост и моя аура человека, который может купить и продать этот район вместе с жителями, обычно вжимают людей в бетон.

Но эта мышь даже не вздрагивает. Она скрещивает руки на груди и смотрит на меня своими огромными глазищами. Без капли страха. Только вежливое, чуть снисходительное любопытство, словно я тут кучу навалил, а не стою перед ней.

Я делаю пару шагов навстречу, останавливаясь в метре. Оглядываю ее с ног до головы, намеренно сально и пренебрежительно.

— Добрый день, — ее голос звучит неожиданно звонко и спокойно, перекрывая визг болгарки. — Если вы хотите оставить пожертвование, ящик висит на заборе. Если приехали выбрать питомца, то вам придется развернуться. Мы не отдаем животных людям, у которых на лице крупными буквами написано желание причинять боль.

Я моргаю. Чего, ебать?

— Желание причинять боль? — я усмехаюсь. — Ты у нас дипломированный мозгоправ или просто сказочная идиотка?

Ни один мускул на ее лице не дрогнул.

— Я реалист, — она слегка наклоняет голову набок. И всё так же, на вылизанном «вы». — У вас, мужчина, тяжелый взгляд, сжатая челюсть и аура человека, который привык, что перед ним все падают ниц. Таким людям собаки нужны не для любви, а для самоутверждения. Так что извините, но питбулей я вам не доверю. Максимум могу предложить плюшевого мопса. И то, если принесете справку от психиатра.

Она издевается. Эта двадцатилетняя соплячка стоит посреди говна и палок и, сука, вытирает об меня ноги. Внутри меня вспыхивает ярость. Я привык к меркантильным телкам, которые скулят и раздвигают ноги за новую сумку. Привык к мужикам, которые ссут мне в глаза смотреть. Но к такому интеллигентному хамству я не привык.

— Слушай сюда, девочка, — Я делаю резкий шаг к ней. — Мне глубоко поебать на твоих шавок. Мне нужна эта земля. Я Глеб Басманов. И я пришел сказать, чтобы ты собирала свои манатки и съебывала отсюда.

Она даже глазом не моргает при звуке моего имени.

— А-а-а, — она понимающе кивает, и на ее губах появляется тонкая, вежливая улыбка, от которой мне хочется свернуть ей шею. — Так вы тот самый мистер Бульдозер. Здравствуйте, Глеб... простите, не знаю вашего отчества, да это и неважно. Ваш юрист Игорь уже приезжал. Я была уверена, что предельно ясно выразила свою позицию. Видимо, у вас в компании серьезные проблемы с передачей информации. Или с восприятием реальности.

— Глеб Викторович. С восприятием реальности проблемы у тебя, — чеканю я, вторгаясь в ее личное пространство.

В этот момент девка с болгаркой, видимо, секущая, что назревает пиздец, нажимает на гашетку до упора. Визг металла становится невыносимым, заглушая слова.

— Лера, выключи! — кричит Мира, не отрывая от меня глаз. Болгарка замолкает. В наступившей тишине слышно только наше дыхание.

— Я не Игорь, Мирослава, — говорю я тихо, почти ей в губы. — Со мной эта хуйня про идейность не прокатит. Твой договор это туалетная бумага. Если ты завтра же не подпишешь расторжение и не заберешь те пять мультов, которые я тебе скину, я растопчу этот приют. Я натравлю на тебя СЭС, налоговую, ментов. Твоих собак пустят на мыло, а тебя саму затаскают по судам так, что ты почки продашь, чтобы расплатиться. Ты меня поняла?

Я жду страха. Жду, что ее правильные губы задрожат. Она медленно втягивает воздух. Ее грудь едва касается моего пиджака.

— Глеб, — произносит она мягко, почти с жалостью. — Вы, наверное, очень одинокий человек.

Я замираю. В башке коротит.

— Что ты несешь, блядь?

— Я говорю, что вы одиноки и глубоко несчастны, — она говорит это ровно, как врач пациенту. — Только человек с зияющей внутренней пустотой будет приезжать в приют, чтобы самоутверждаться за счет дворняг и студенток. Вы пытаетесь задавить меня своими деньгами и угрозами, потому что больше вам нечего предложить этому миру. Вы пустой, Глеб. Дорогой, красивый, но абсолютно пустой.

Мои челюсти смыкаются с такой силой, что хрустят суставы. Меня еще никто в этой жизни так не смел унижать.

— Ты пожалеешь об этой хуйне, — шиплю я, еле сдерживая желание схватить ее за горло. — Ты на коленях приползешь ко мне...

— Ах да, чуть не забыла, — перебивает она меня своим нежным, учтивым тоном. — Ваш левый ботинок.

— Что, блядь, ботинок? — рявкаю я.

— Вы стоите в собачьем дерьме, Глеб Викторович. Я бы рекомендовала вам быть аккуратнее. У нас тут мины.

Я резко опускаю взгляд. Сука. Мой левый туфель не просто в грязи. Я стою прямо в огромной, свежей куче собачьего говна. Я закрываю глаза. Если я сейчас не уйду, я убью ее нахуй прямо здесь.

— Граф! Ко мне! — вдруг кричит эта дрянь.

Из-за угла вылетает туша. Огромный алабай, размером с ебаного теленка. Он несется к нам, тормозит рядом с Мирой и издает такой утробный, вибрирующий рык, что у нормального человека остановилось бы сердце. Псина смотрит на меня убийственными глазами. Ждет только команды, чтобы вцепиться мне в глотку. Мира спокойно кладет свою тонкую ручку на башку этого монстра.

— Тише, Граф. Дядя уже уходит. Он просто дверью ошибся.

Смотрю на пса. Потом на ее спокойное лицо. Устраивать тут гладиаторские бои с собакой-людоедом и тремя чокнутыми девками это не мой уровень.

Я отступаю на шаг. Брезгливо, с силой вытираю подошву о жесткую траву.

— Игра окончена, Одинцова, — чеканю я. — Завтра ты сама будешь просить меня забрать эту землю.

Разворачиваюсь и иду к калитке. Спиной чувствую ее взгляд. Прыгаю в «Урус». Дверь захлопывается с глухим хлопком. Я со всей дури бью кулаком по рулю. Сигнализация коротко вякает. Сука! Выруливаю с этой помойки на трассу, вжимая педаль в пол. Хватаю мобилу с панели и набираю Марка. Хуесос берет трубку мгновенно.

— Ну че, Глеб? Подписала?

— Марк, блядь, — рявкаю я в динамик. — Поднимай свои связи в Горводоканале и энергосбыте.

— Зачем?

— Затем, ебать! К восьми вечера у этой суки на территории не должно быть ни света, ни воды. Вообще нихуя. Пусть перережут кабели, вырвут трубы, мне глубоко поебать как ты это сделаешь.

— Глеб, ты ебнулся? Это беспредел. Там же животные...

— Мне по-е-бать, — чеканю я. — Я сказал: вырубить всё.

Посмотрим, как весело и учтиво эта мышь будет язвить про мои комплексы, когда ее шавки начнут дохнуть от холода в темноте, а ей нечем будет отмыть свои ручки от говна.