30 дней

Кофе в моем стакане стопроцентная арабика, привезенная спецрейсом хер пойми откуда, но на вкус сегодня, как ебаное машинное масло. Я делаю глоток, кривлюсь и швыряю стакан в мусорную корзину. Он с грохотом отлетает от стенки, оставляя на белом пластике коричневую кляксу.

Стою у панорамного окна своего охуенного офиса на семьдесят пятом этаже башни «Федерация» и смотрю вниз. Там, в утренней серой блевотине, которую москвичи называют туманом, копошатся люди. Жрут, срут, стоят в пробках, трахаются, берут ипотеки на тридцать лет и думают, что они что-то решают в этой жизни. Хуй там плавал. Решают те, кто смотрит на них сверху вниз.

Я перевожу взгляд на огромный стол из цельного слэба. Прямо по центру стоит макет «Элизиума». Мой новый проект. Мой личный памятник в центре этого забетонированного муравейника. Три башни, закрытая территория, ценник за квадрат такой, что у обычного терпилы с улицы пойдет кровь из носа от одних только нулей. Я выгрызал эту землю зубами. Я пустил по миру трех конкурентов, купил с потрохами половину мэрии и стер в порошок старого долбоёба Токарева, который сидел на этом участке, как собака на сене.

В дверь неуверенно скребутся. Так стучат только тогда, когда приносят хуевые новости. Люди с хорошими новостями заходят уверенно.

— Заваливайтесь, блядь, — рявкаю я, не отрываясь от окна.

Дверь приоткрывается, и в кабинет вползают двое. Мой главный юрист Марк, который опять выглядит так, будто полночи бухал и нюхал с дешевыми шлюхами, и Игорь — начальник отдела выкупа недвижимости. Игорь потеет так, что от него, кажется, сейчас пар пойдет. Его костюм за пару штук баксов сидит на нем, как на корове седло, а в руках трясется ебаная папка.

Я медленно поворачиваюсь. Засовываю руки в карманы брюк и сканирую этих двух сказочных дебилов.

— Ну? Я жду доклад о том, что последний сарай на моем участке снесен к ебеням, и завтра туда заезжает техника.

Игорь громко сглатывает.

— Г-Глеб Викторович... — начинает он блеять.

Сука. Ненавижу.

— Рожай уже, кусок идиота. Территория чиста?

— П-почти, — выдавливает из себя этот кусок дерьма. — Мы зачистили всё. Склады, старую автобазу, гаражи... Девяносто девять процентов земли готово под застройку.

Я делаю медленный шаг к столу. Опираюсь костяшками пальцев о столешницу и нависаю над ними.

— Почти? — переспрашиваю я так тихо, что Игорь инстинктивно вжимает голову в плечи. — Ты мне сейчас серьезно эту хуйню втираешь? Я тебе башляю полтора мульта в месяц за то, чтобы ты мне говорил «почти»? Где мой оставшийся процент, блядь?!

Марк тяжело вздыхает и выходит вперед, прикрывая собой этого трясущегося имбецила.

— Глеб, не ори. Там реально пиздец вылез на южной границе участка. Одноэтажное кирпичное здание, бывшая котельная.

— И хули она там до сих пор стоит? — я чувствую, как внутри начинает закипать бешенство. — Сровнять с землей экскаватором. В чем, ебать, проблема? Вы там совсем страх потеряли?

— Не можем, — мрачно отвечает Марк. — Там приют для собак. «Второй шанс» называется.

Я моргаю. Секунду просто смотрю на них, пытаясь переварить этот сюрреалистичный бред.

— Приют для ебаных собак, — медленно повторяю я. Потом коротко и зло ржу. — Вы что, издеваетесь надо мной с утра пораньше? Вы два взрослых мужика, с дипломами и штатом юристов, боитесь снести будку с шавками? Загоните туда бульдозер! Вызовите санэпидемстанцию, подкиньте им дохлую крысу, найдите там сибирскую язву, да мне поебать что! Закройте их и пустите здание под снос!

— Глеб Викторович... — снова подает голос Игорь, вытирая лоб платком. — У них железно-бетонный договор аренды.

— Я выкупил эту землю со всеми потрохами! — рявкаю я, ударив кулаком по столу так, что макет «Элизиума» вздрагивает. — Любой договор можно порвать. Залейте их бабками! Дайте двойную цену за съезд. Дайте тройную! Пусть купят себе дворец в Подмосковье и съебут с моей земли!

— Я предлагал, — Игорь мнется, отводя глаза. — Вчера лично ездил. Предложил сумму, на которую можно три таких приюта отстроить.

— И? Мало бабок? Сколько денег хотят? Сто мультов? Двести?

— Она порвала наш оффер, — тихо говорит Игорь. — Прямо при мне. Сказала, чтобы мы засунули свои кровавые деньги себе в задницу. И что если мы еще раз припремся, она спустит на нас алабаев.

В кабинете повисает мертвая тишина. Я медленно опускаюсь в свое кожаное кресло. Она?! С бабой вопрос решить не могут. Какая-то нищебродка, ковыряющаяся в собачьем дерьме, послала нахуй моих переговорщиков и тормозит мой проект на десять миллиардов?

— Марк, что за хуйня с договором? Кто его составлял?

— Юристы Токарева, — Марк кладет на стол толстую черную папку и открывает ее. — Перед тем, как ты пустил его по миру, этот старый маразматик решил поиграть в мецената. Заключил с ними аренду на три года. Прошел только один. Договор составлен дьяволом, Глеб. Неустойка за одностороннее расторжение с нашей стороны — половина кадастровой стоимости всего ебаного участка.

Блядь. Я выхватываю папку из рук Марка. Глаза бегают по строчкам. Пункт 4.12. Расторжение только по обоюдному согласию или по решению суда, если есть нарушения.

— Так найдите нарушения! — рычу я.

— Платят копейки, но день в день. СЭС у них проплачена или они реально вылизывают вольеры, но докопаться не до чего. Мы не можем их выкинуть по беспределу, Глеб. Иначе ты заплатишь неустойку, которая сожрет весь бюджет «Элизиума».

Я с силой захлопываю папку.

— Кто она?! Кто рулит этой богадельней? Какая-нибудь поехавшая старая кошатница, которой не с кем трахаться?

Марк молча достает из файла отдельный лист и кладет передо мной. Копия паспорта. Я опускаю взгляд. С ксерокопии на меня смотрит девчонка. Густые, растрепанные шоколадные волосы, огромные зеленые глаза, вздернутый подбородок. Выглядит так, будто ей место в школе на задней парте, а не в кресле директора. Одинцова Мирослава Александровна. Дата рождения: 14 мая 2006 года. Я зависаю. Вчитываюсь в цифры еще раз. Две тысячи шестой год. Ей двадцать лет. Двадцать. Сука. Лет. Я родился в восемьдесят восьмом. Мне почти сорок. Когда я, блядь, выбивал долги в двухтысячных с битой в багажнике и спал по три часа в сутки, эта соплячка еще в песочнице куличики жрала. А сейчас эта малолетка, у которой молоко на губах не обсохло, сидит на моей земле и диктует мне условия?!

Внутри сворачивается тугой узел животной ярости. Это уже не бизнес. Это личное оскорбление.

Я медленно поднимаю взгляд на Игоря. Тот сжимается под моим взглядом, как побитая шлюха.

— Игорь.

— Д-да, Глеб Викторович?

— Я плачу тебе эти бабки за то, чтобы ты решал вопросы. И ты приходишь ко мне и говоришь, что тебя нахуй послала двадцатилетняя студентка с выводком блохастых дворняг?

— Я пытался...

— Оправдания это слова, которые используют долбоёбы, чтобы объяснить, почему они сосут хуй, — чеканю я, обрывая его жалкий скулеж. — Ты провалил задание. Ты позволил малолетке вытереть ноги о мою компанию. Ты уволен.

— Глеб Викторович! — взвизгивает Игорь, покрываясь красными пятнами. — Пожалуйста! У меня ипотека! Я найду рычаги давления!

— Пошел нахуй из моего кабинета! Чтобы через десять минут твоей кружки здесь не было. Если узнаю, что пошел к конкурентам — пущу слух, что ты крысишь инсайды. Ты в этом городе больше даже толчки мыть не устроишься. Съебал с глаз моих!

Игорь, задыхаясь, пятится, спотыкается о ковер и пулей вылетает в коридор. Бесят такие имбецилы. Я откидываюсь в кресле и тру переносицу.

— Глеб, — осторожно начинает Марк, садясь на диван. — Зря ты Игоря пнул. Девчонка реально отбитая. Мы ее пробивали. Отучилась на ветеринара в колледже, щас учится в университете, родители погибли, дед, который основал этот приют, умер год назад. У нее нет нихуя, кроме этого куска земли с собаками. Для таких идейных бабки не аргумент.

— Идейных? — я криво усмехаюсь. — У всех есть цена, Марк. У всех. Если она не берет деньги добровольно, значит, нужно создать ей такие условия, при которых она сама приползет ко мне на коленях, рыдая и умоляя забрать эту землю.

Я беру со стола копию ее паспорта. Смотрю на эту наглую морду. Двадцать лет. Святая невинность, блядь. В моем мире святых нет. Есть только те, кого еще недостаточно сильно прижали. Я привык ломать зубатых мужиков из девяностых. А тут какая-то фарфоровая мышь.

Сминаю лист в кулаке и бросаю в урну.

— Готовь бумаги, Марк, — я поднимаюсь с кресла, поправляя манжеты. — Соглашение о расторжении по обоюдному согласию. Впиши ей отступные... скажем, пять мультов. Этого ей хватит на будку в жопе Подмосковья.

— Думаешь, она подпишет после того, как отказалась от ста? — хмыкает юрист.

— Подпишет, — я снимаю с вешалки пиджак и накидываю на плечи. — Завтра утром эта бумажка будет лежать у меня на столе.

— И как ты собираешься это провернуть?

— Я поеду туда сам. Вы, ебаные воротнички, слишком мягкие. Пытаетесь договориться, торгуетесь. А с таким мусором не надо договариваться. Надо просто прийти и забрать свое.

Я направляюсь к выходу.

— Я лично объясню этой малолетней идиотке, как устроена жизнь, — бросаю я через плечо. — И поверь мне. К вечеру она поймет, что самое страшное животное на ее территории это я. И я отгрызу ей голову, если она не уберется с моей дороги.