В полночь на сцене, 𝓋𝒶𝓂𝓅𝒾𝓇𝑒𝓈

Клэр оказалась совсем не похожа на Оливию — единственную подругу, которая была у Эммелины до перевода в театр на Монпарнас.

Оливия состояла в числе балерин кордебалета «Оперы Гарнье», как прежде и Эммелина, и она любила повторять, сверкая печальной улыбкой: «Нас свело вместе общее несчастье». Оливия жаждала лучшей жизни, новых ролей и утешения при их отсутствии, делилась переживаниями, отчаянно требуя поддержки. Ее дружба была со вкусом раздавленных лесных ягод, с кислинкой печали и надежд, которым не суждено сбыться.

Когда на Эммелину обратил внимание месье Моне и начал растить из нее собственную солистку, Оливия едва удерживалась от едких шуток. Эммелине было горько до слез, что ее счастье причиняет боль подруге, поэтому она старалась не упоминать о репетициях. Но Оливия была ее единственной ниточкой к жизни, к миру, где каждое мгновение так драгоценно.

Амбиции подруги, ее неумолимое желание насладиться каждым мгновением времени, заставляли Эммелину с тревогой думать: возможно ли жить на полную, когда ты увяз в часах, месяцах, годах, точно насекомое в смоле, и медленно в ней застываешь? Что, если даже дарованная вечность имеет свой конец?

Совсем иначе обстояли дела с Клэр. Ее дружба была подобна растаявшему сахару, детской непосредственности и книге сказок, корешок которой треснул от заядлого чтения. Светловолосая девушка одурманивала своей добротой и задорным смехом, увлекала в идеальный мир, где время, казалось, остановило стрелки часов.

Но чрезмерная радость и вечная, нестираемая улыбка на лице Клэр вызывали у Эммелины смешанные чувства. Ей хотелось верить в безупречную картинку, в то, что шанс обернется удачной премьерой и началом сольного пути. Только искренность, которую излучала соседка по гримерке, прорастала черными цветами собственных подозрений. Играла ли она определенную роль или действительно была зачарованной феей из сказок?

В списке исполнителей на спектакль Клэр значилась Джульеттой, как и Эммелина. Разница состояла в том, что Эммелине отводился премьерный день — главный, с визитом особых, влиятельных гостей.

Адриан с энтузиазмом делился услышанными сплетнями. Так стало известно, что первый день спектакля соберет в зрительном зале почти всех старейших Сиров, вампиров Парижа. От этой новости выученные Эммелиной реплики подрагивали, а волнение отравляло актерскую игру на репетициях.

— У тебя прекрасно получается! — лучилась улыбкой Клэр. Ее присутствие на прогонах сцен не подбадривало, а действовало на нервы. Эммелина чувствовала, что роль не получается так, как должна. Драматическое искусство не принимало ее в свои объятья, а отталкивало в тень кулис. Если бы Эммелине пришлось станцевать Джульетту из балета, она бы справилась с этой партией без малейших усилий. Музыка всегда обладала для нее особой магией — она словно проникала в самое сердце, оживляя каждую клеточку тела и превращая ее в ту или иную героиню либретто. Но в нынешнем спектакле месье Дюбуа вставил лишь одну танцевальную сцену: когда Ромео встречает Джульетту на балу Капулетти. Единственный глоток воздуха для Эммелины.

Либо ей катастрофически не хватало присутствия месье Моне.

— Ленор, ты должна стоять ближе, как влюбленная без памяти, а не держать дистанцию из благих помыслов, — шепнул Адриан, преклоняя колено рядом с Эммелиной. Среди декораций храма, витражей и надрывной речи актера, исполняющего роль монаха Лоренцо, дерзкие комментарии Адриана отвлекали и выбивали из образа.

— Если я буду стоять ближе, то обязательно тебе врежу, — огрызалась она, пока их тайно венчали по сюжету пьесы.

— Твое «спасибо» всегда на уровне.

Адриан подхватил ее ладонь и протянул Лоренцо.

— Потому что ты не помогаешь. — Она бросила на него взгляд, полный то ли упрека, то ли усталости.

— Детка, все отлично, что ты паришься. К тому же, все приглашенные эстеты придут отведать кровь актеров после спектакля. Банкет — вот главная часть представления.

Адриан поднялся, заставляя Эммелину встать следом, и поцеловал костяшки ее пальцев. Поддразнивания растворились вместе с ослепительной улыбкой на юношеском лице. Как же легко он умел вмиг сменять роли... Этот навык должен впечатлять, но с каждым разом Эммелина чувствовала все большую тревогу. Когда Адриан был настоящим? И был ли вообще?

Может быть, возраст вампира и играемые перед смертными роли стирают из памяти часть настоящего, человеческого, что однажды было в сердце? Эммелина не хотела откровенничать с Адрианом, да и в целом знала, что он не станет раскрывать свое прошлое. У каждого есть шкаф, доверху набитый скелетами. У Эммелины в нем пылилась лишь парочка костей: она уже нежива для мира людей и видит сны, которые не должны являться вампирам... Калейдоскоп картинок будущего был безобидным, и пусть Эммелина зареклась не упоминать о снах месье Моне, ей нравилось следить за образами в своей голове после рассвета, когда тело покидали последние силы. Ведь это то, что испытывают живые люди.

Как же ценна способность видеть сны, даже если это может оказаться проклятьем. Потому что иногда сны приходят к нам наяву.

Эммелина с фальшивой радостью отвечала игре Адриана, ощущала на себе его теплый взгляд и всеми силами старалась призвать нужные эмоции, чтобы стать той Джульеттой, которая сгорала бы в своих чувствах к Ромео.

Эммелина опустила взгляд на их переплетенные пальцы. Шаг вперед, ближе, ведь «влюбленность не терпит расстояний». Лоренцо отступил в тень декораций, к изображениям святых на полотне воссозданного храма.

Вдох и выдох мертвыми легкими, ведь юную Джульетту должно окутывать трепетное волнение. Каждое мгновение со своим возлюбленным неминуемо наполнено нежными прикосновениями и счастьем, которое не подвластно изъяснению.

Такие чувства находились в воспоминаниях о месье Моне. Он репетировал вместе с ней в залах «Оперы Гарнье» и выступал в роли партнера, чтобы отрабатывать образы и технику. Но для Эммелины дуэт с ним был источником сладостного наслаждения, помогал выдумать собственную реальность, в которой можно было раствориться без остатка, пока не закончится классическая композиция.

Эммелина старательно взывала к этим чувствам, когда Адриан провел большим пальцем по ее щеке, нижней губе, подбородку. Непослушная темная прядь упала ему на глаза, уголки губ изогнулись вверх, но Эммелина не знала, улыбка или насмешка тронула их.

На репетициях Эммелина позволяла лишь сценический поцелуй в уголок рта, который зритель со своих мест все равно воспринял бы настоящим. Но сейчас, когда Адриан уже притянул ее к себе, что-то изменилось.

Мир порвался по швам.
Звуки сцены растворились в вязкой, всепоглощающей тишине. Софиты погасли, уступив место непроглядному мраку, из которого выползал серебристый туман. Он обвил ноги Эммелины, пополз выше, ледяными жгутами сковывая тело. Эммелина замерла, парализованная не страхом, а ощущением отрыва от реальности.
Такого не происходило ранее. Это было не засыпание — это было вторжение. Видение, прорвавшееся сквозь ткань Яви без предупреждения.
Из глубины этой черной бездны, гонимый внезапным вихрем, выпорхнул конверт. Он кружился в тумане, как призрачная бабочка, белый и неестественно четкий. Эммелина впилась в него взглядом и попыталась разобрать имя адресата, выведенное витиеватым почерком на лицевой стороне. Но буквы плясали и ускользали, сливаясь в размытые завитки. Был ли этот конверт загадкой, посланием из ниоткуда?
Потом порыв стих, и послание плавно опустилось к ногам Эммелины. В ту же секунду по ее щекам прокатился знакомый, обжигающий жар. Алые слезы, которые невозможно было сдержать, хлынули из-под век. Они стекали яркими каплями, падая не на землю, а прямо на белый лист у ее туфель. И там, где кровь касалась бумаги, она не растекалась, а затвердевала в идеально круглую печать. Сургучный диск лоснился в призрачном свете, завершая письмо, предназначение которого Эммелина так и не смогла угадать.

Видение держало ее в ледяных тисках, марионетку в спектакле без зрителей. Она не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Ей было под силу лишь наблюдать, как ее собственная плоть и кровь ставят печать на тайну.

— Я не настолько плохо целуюсь. — Шепот Адриана вырвал Эммелину из наваждения. Тьма мгновенно отступила, возвращая на сцену полупустого зрительного зала. Софиты за спиной Адриана создавали вокруг него ореол света.

— Что? — выдавила Эммелина. Послевкусие сна наяву было чересчур сильным, чтобы продолжить диалог по ролям.

Адриан осторожно стер с щеки Эммелины кровавую слезу, не дав ей упасть.

— Ты первая, кто заплакал после моего поцелуя. — Он озадаченно вытер кровь о свои темные штаны.

Эммелине потребовалось все самообладание, чтобы вложить в голос щепотку иронии:

— Я от радости. Это же такая честь, дарованная немногим.

Адриан ухмыльнулся, давая понять, что ему понравилась шутка. Он отступил и отвесил старомодный поклон.

Выход из образов ознаменовал окончание сцены в пьесе. Адриан бросил взгляд в зрительный зал, где в одном из кресел вальяжно сидел месье Дюбуа. Эммелина отыскала темно-зеленый силуэт в девятом ряду, у самого края. На подлокотнике кресла закрепили небольшой поднос с фарфоровой чашкой, которая наверняка была наполнена кровью.

— Перерыв двадцать минут, — громко объявил Адриан, хотя не в его прерогативе было отпускать актеров, даже если он и был «скотоводом» театрального стада.

Тихая фонограмма хора остановилась, и зал наполнился гулом голосов. Клэр подбежала к Эммелине, когда та была готова уйти.

— Как же здорово ты смотришься! Можно я позаимствую несколько движений, которые ты используешь? — спросила Клэр и сложила ладони в мольбе.

Эммелине было не жалко поделиться своими находками. Своей Джульетте она отобрала движения из балета, облегчив их для драматической сцены. Но, видимо, малейшие детали, такие как наклон головы и соприкосновение лбами в храме, удачно ложились в роль.

Может быть, все не так плохо и спектакль придется по душе зрителям. Что бы ни говорил Адриан о банкете после закрытия занавеса, на нем будут обсуждать актеров. Эммелина представила, как получает в свой адрес поздравления и похвалу за прекрасное выступление, как поднимают фужеры с кровью и произносят тосты в ее честь.

А Клэр... о ней тоже вспомнят, когда настанет время обновлять содержимое фужеров.

— Бери, что хочешь, — согласилась Эммелина.

Сцена медленно опустела, и вот уже только они двое остались стоять, залитые ярким светом софитов. С них свисали детали еще не обретших форму костюмов, булавки то и дело кололись, словно хотели напомнить: ночей до премьеры оставалось все меньше.

Клэр зевнула и покачала головой, стараясь развеять дремоту. Светлые волосы сверкнули расплавленным золотом под сценическим светом.

— Может быть, выпьешь кофе? — предложила Эммелина.

— О нем я мечтаю больше всего. — Клэр взяла напарницу под руку и повела прочь со сцены. Внутри Эммелины что-то обожгло, и она обернулась к залу. Но не для того, чтобы мечтательно всмотреться в пустоту бархатных кресел, которые скоро наполнятся зрителями. Сегодня одно место в девятом ряду все же было занято.

Месье Дюбуа будто совершенно не было дела до того, что происходит на сцене. Глоток из фарфоровой чашки — и на губах оставался алый след от выпитой крови. Эммелина уже хотела отвернуться и прислушаться к щебечущей Клэр, которая явно нуждалась во внимании, но вдруг ей показалось, что тело пронзили тысячи иголок. Все внутри перевернулось и перед глазами вновь предстало то, что она видела ранее.

Из темноты прохода появилась маленькая Гри и протянула своей морщинистой ручкой конверт. Скука на лице месье Дюбуа рассеялась, будто получить послание оказалось довольно неожиданно. Он беззвучно рассмеялся.

Однако Эммелине было совсем не до смеха. Конверт был запечатан красной сургучной печатью, и она дотронулась до щек, чтобы проверить, не стекают ли по ним кровавые слезы.

«Быть может, твой единственный алмаз простым стеклом окажется на глаз»¹⁶, — прозвенела в голове Эммелины строчка из пьесы. Девушки направились к кофейному автомату, пока театральный звонок не успел созвать артистов для продолжения репетиции.

¹⁶ Уильям Шекспир «Ромео и Джульетта», перевод Бориса Пастернака.