В полночь на сцене, 𝓋𝒶𝓂𝓅𝒾𝓇𝑒𝓈

Почему видение явилось всего за несколько минут до того, как конверт дошел до адресата? И были ли они вообще связаны? Никто не написал руководства по толкованию увиденного в забвении, вампиры не должны обладать подобными силами и не могут заглядывать за завесу. Вместо того, чтобы наплевать на вспышки образов в голове, Эммелина неустанно возвращалась к ним. Ее речь становилась все более сбивчивой, взгляды Адриана казались все напряженнее, а сияющая улыбка вот-вот грозилась затрещать по швам.

В эту ночь Эммелина впервые задумалась, что хотела бы управлять даром и вызывать видения по желанию, а не ждать озарений в любой момент своей нежизни. Едва дождавшись окончания репетиций и не дав высказать Адриану все свое недовольство, Эммелина выбежала за кулисы. Она не знала, где найдет месье Дюбуа и найдет ли вообще, потому что после перерыва он не возвращался в зрительный зал. Время близилось к рассвету, но ее безумные мысли, как черви, все копошились в голове.

Всего лишь нужно... Нет, четкого плана у Эммелины не было, только одно желание отдавало призрачным покалыванием в теле — узнать, к чему привиделся конверт, которому так обрадовался месье Дюбуа. Это не совпадение, не может быть им! И как бы грубо не прозвучал вопрос о личной переписке, месье Дюбуа простит, ведь дружит с ее Сиром. По крайней мере, так казалось Эммелине.

К кабинету директора Эммелину привели подсказки нескольких сотрудников театра, уставших от ночных репетиций. Они молчаливо, лишь взмахом руки, указывали, какую из развилок узких коридоров выбрать, чтобы наконец добраться до чертога руководства. Темную дверь кабинета окружали изумрудные обои с золотыми геральдическими лилиями, словно с помощью выбивающегося убранства старались отделить его от остального театра. Эммелина занесла руку, намереваясь постучать, как вдруг дверь распахнулась сама и заставила неловко отступить назад. На пороге стоял месье Дюбуа. То, что он был облачен в длинный плащ болотного цвета, совершенно не удивляло. Вся одежда директора так или иначе была связана с оттенками зеленого и превращала его в змея с хищной полуулыбкой.

— А вот и маленькое сокровище! Заблудилась в наших коридорах? — Месье Дюбуа мягко развернул Эммелину за плечи и подтолкнул, заставляя идти рядом по коридору. — Или случилось что-то, о чем я должен беспокоиться?

У Эммелины пересохло в горле. Не зная, как подступиться к теме ее визита, она растерянно слушала старшего по крови.

— Ах, понял! Ты переживаешь по поводу своей первой премьеры, — сам решил месье Дюбуа. Его длинные пальцы крепче сжали плечо, сминая под собой нежную ткань сценического костюма. Эммелина только что осознала, в чем пришла к директору — даже не задумалась над тем, чтобы переодеться и сменить платье своей героини. — Уверяю, Эмбер, не о чем беспокоиться. Это такая ерунда! Я поставил столько спектаклей за годы нежизни, что уже сбился со счета. К тому же Матьё в восторге от твоего потенциала, а он редко бывает доволен.

«Вы даже не смотрели на сцену, пока сидели в зале. Как можно оценивать собственную постановку настолько безразлично?»

Эммелина не знала, что именно заставило вновь обрести дар речи: что месье Дюбуа путал ее имя, что не уделял должного внимания собственным спектаклям, даже не зная, насколько еще все «сыро», или... что упомянул о месье Моне, по которому она беззаветно скучала?

— Благодарю, месье. Но я хотела поговорить с вами.

Месье Дюбуа замедлил шаг, пусть и неохотно.

— Надеюсь, я не оскорблю вас своим вопросом. Когда мы репетировали на сцене, я заметила, как вы рассматривали конверт, запечатанный красной сургучной печатью.

То, как изменилось поведение месье Дюбуа, невозможно было не заметить. Он не скрывал, что разговор перестал быть ему приятен. Губы сжались в тонкую полоску, взгляд перестал излучать самодовольство. Он остановился и развернул к себе Эммелину, возвышаясь перед ней и все еще удерживая за плечо.

И не на шутку испугавшись, Эммелина сделала первое, что пришло в голову — соврала.

— Просто месье Моне старомоден и ведет со мной бумажную переписку. Я уже несколько ночей не получала от него ни строчки, поэтому подумала, может быть, он передал письмо через вас? — Наигранная надежда в голосе вернула самообладание директору, и Эммелина почувствовала, как хватка на плече немного ослабла.

— Какая интересная деталь. — Уголки его губ едва заметно приподнялись, но в глазах по-прежнему читалось острое недовольство. — К сожалению, этот конверт не для тебя, сокровище.

Он легонько щелкнул Эммелину по носу, будто она была маленьким ребенком.

— Во время репетиций лучше занимайся своей работой, а не смотри по сторонам. — В его голосе прозвучало предупреждение, которое сложно было проигнорировать. — Я собираюсь зайти в ресторан перед рассветом, ты голодна?

— Нет-нет, благодарю, — моментально отозвалась Эммелина. Мысль о том, чтобы прогрызть кому-то из коллег шею после совместных репетиций, вместо привычного вампирам аппетита вызывала лишь отвращение. — Я сыта по горло работой, — постаралась отшутиться она, но вдруг из-за поворота коридора вышел Адриан и озадаченно уставился сначала на Эммелину, потом на месье Дюбуа. — И им тоже.

— Адриан... — Месье Дюбуа будто перестал вслушиваться в лепет Эммелины и подвел ее к партнеру по сцене.

Адриан коротко кивнул, поняв не озвученное вслух поручение. Облик серьезного и исполнительного надзирателя — вот, как его можно было описать в те мгновения, когда лидер конфрерии находился рядом. Но когда месье Дюбуа направился в сторону своего «кровавого ресторана» и оставил подопечных одних, Адриан вновь превратился в веселого баламута и сверкнул улыбкой, в которой удлинились два белоснежных резца.

— Ну что, Ленор, разозлила босса? Вон как у него глаз задергался. — Он вздохнул со всей драматичностью и покачал головой. — Не удивлюсь, если он загрызет кого-то насмерть, — заметив, как лицо Эммелины исказилось от ужаса, Адриан поспешно добавил: — Эй, я шучу. Фил истерик, но его труппа — стадо, которое приносит доход. У Фила все всегда вертится вокруг денег. Потерять прибыль, лишив кого-то жизни даром — не в его характере.

Эммелина позволила взять себя под руку и увести к костюмеру. Платье Джульетты повесили рядом с костюмом Ромео, который отдал Адриан. Оба незавершенные, будто два недописанных образа героев на вешалке. Месье Дюбуа был прав — нужно думать о главном. О спектакле, до которого остается все меньше рассветов. Видения — странность, которая лишь все усложняет.

Лезть на рожон не входило в планы Эммелины. Играть, творить и создавать — вот, ради чего она здесь. Эммелина должна была заниматься своим делом, чтобы однажды, как пророчил месье Моне, стать великой. А от видения с конвертом стоило отвлечься, ведь это такая глупость...

Именно этому Эммелина и посвятила последние часы перед тем, как солнце озарило Париж своими губительными лучами. Отправившись домой, в свою маленькую квартиру недалеко от «Оперы Гарнье», Эммелина доставала из глубины своего сердца эмоции, снова и снова показывала их отражению, пока не поверила сама себе. Если получится воспроизвести их в зале, она наконец порадуется своим достижениям. Месье Моне не доверил бы ей ведущее место в труппе, не обменял бы его на услугу для месье Дюбуа, если бы не верил в нее, ведь... иных причин для сомнения в решениях Сира у Эммелины не могло возникнуть.

Потому что строки из злополучного конверта пока оставались для нее всего лишь сном, который в свое время станет кошмаром.

premier appel téléphonique
— первый телефонный звонок —

Если бы у Филиппа Дюбуа спросили, кем он себя считает — вампиром, благодетельствующим искусству или продающим его, то ответом послужили бы презрительное цоканье и пополнение черного списка «ресторана на крови» еще одним нежелательным именем.

Филипп знал, что в подобных местах особая роль отводится буфетам и ресторанам. В его же заведении для смертных готовили блюда человеческой кухни и откупоривали бутылки вина, а гостям неживым выдавали особое меню и пользовались отнюдь не штопором, чтобы «открыть» сосуды — было достаточно острых клыков.

Бизнес, сказать, процветающий! Глаза Филиппа каждый раз разражались ликующими искрами праздничных салютов, стоило увеличиться цифре на счете. Иной радости он не знал, точнее, давно не чувствовал ничего столь же трепетного по отношению к иным благам. Да и нужно ли, если деньги решают все? Звон монет открывал закрытые двери, возвышал в чужих глазах и покорял падшие сердца.

Однако у вампиров существовало нечто, что превышало любую ценность. Это обещание, определенный долг, и его нельзя было не исполнить, если тебе дорога нежизнь. Сородича, который отказывался или по каким-либо причинам был не в силах выполнить договоренности, лишали положения в клане, превращая в изгнанника. Поэтому такие сделки заключались крайне редко, а партнер выбирался с большой осторожностью — никто не хотел встретить подставу, получить статус неблагонадежного или кол в паре сантиметров от сердца в качестве расплаты.

Именно поэтому Филипп был более чем доволен поставленными условиями. Такие сородичи как Матьё Моне платили по счетам. «Розы» Парижа восхищались рестораном, которым уже на протяжении пяти лет владел Филипп. Неудивительно, ведь где еще можно отведать кровь, которую сами музы приправили вдохновением и десятком многогранных ролей?

Время неумолимо текло, унося с собой жизни тех, кого вели на кровавую трапезу в вампирский ресторан. Несмотря на то, что меню обновлялось лишь раз в театральный сезон — когда в труппу приходили новые артисты — многим постоянным гостям уже начинало надоедать пробовать похожее. Рутинность и предсказуемость постепенно стирали былой интерес, и даже самые преданные посетители начинали искать что-то новое, что могло бы разжечь их аппетит и вернуть былое волнение.

Когда гонишься за прибылью, стоит прислушиваться к пожеланиям клиентов. Поэтому, надев свой самый дорогой зеленый костюм и припорошив лицо дружелюбной улыбкой, Филипп завел знакомство с «розой» балетного мира — месье Учителем (так его называли в ресторане), разбивающим ударами трости гордость, самообладание и мечты артистов труппы «Оперы Гарнье».

В красках расписывая свой бизнес и замечательную идею — открыть в главном театре столицы еще один «кровавый ресторан», — Филипп исполнил воодушевленный монолог под безразличное молчание собеседника. К несчастью, язык все же оказался недостаточно подвешен, чтобы продать свое предложение: месье Учителя не впечатлила перспектива соседствовать с кем-либо под одной крышей.

Двери в «Оперу Гарнье», которые Филипп намеревался открыть толчком начищенного до блеска оксфорда¹⁷, так и не распахнулись — лишь отозвались болью от удара и заставили проглотить вырывающийся из глотки скандальный визг. Но, успокоившись, Филипп поправил свой изумрудный галстук и решил: «Все имеет цену, нужно только дождаться, когда ее объявят». Однако все же затаил на высокомерную «розу» обиду, спрятав ее поглубже.

Сложно представить, в каком истеричном смехе заливался Филипп, получив от месье Учителя предложение о сделке. Выпустить его неоперившегося птенца на сцену и поставить нужное имя на афишах — ХА! Всего-то? Вцепившись в столь малую цену за долгожданную прибыль, Филипп не учел, насколько продешевил, когда согласился лишь на «возможность рассмотрения своего предложения».

С широкой улыбкой пожимая руки, Филипп не предполагал, что после премьеры Эммелину были намерены забрать обратно под свое крыло, довольную исполнением мечты о главной роли (плевать какой, на мешанину стилей искусств можно было закрыть глаза).

Не знал, но после эйфории от заключенной сделки пришел в себя и понял, что ему катастрофически важно прикрыть лазейку месье Учителя. Гри — невидимке, у которой глаза и уши повсюду, — было дано тайное поручение: найти любую информацию о Сире Эммелины, грязь, компромат или хотя бы ничтожные слухи, которые можно раздуть до огромных размеров в случае нежелательных обстоятельств.

Конверт, который непостижимым образом заполучила Гри, своим содержимым мог изменить историю. И если бы его вовремя прочитала Эммелина, многих смертей можно было бы избежать.

После предутреннего визита всученной ему юной «розы», Филипп решил, что пора поговорить о нюансах заключенной сделки. Когда можно заезжать в «Оперу Гарнье»? Какое помещение отдадут под новый ресторан? Филипп был наслышан о «Танцевальном фойе», от пола до потолка облепленным золотом — будто бы то, что нужно «королям»!

Намереваясь перекусить перед восходом, Филипп ожидал за одним из столиков, пока приведут его заказ.

Гудок, второй. Как же долго... Пятый... Нога в начищенном оксфорде покачивалась в томительном ожидании разговора.

Наконец месье Учитель соизволил поднять трубку, и Филипп довольно заголосил:

— Матьё, мой дорогой друг! Рад сообщить, что все более чем прекрасно! Да-да, пре-вос-ход-но! Премьера уже назначена на...

— Одиннадцатое октября. — Месье Учитель явно не подыгрывал нотам «дружеского разговора». — И сказать по правде, я разочарован. В твоей практике всегда ставились спектакли за пару недель? У тебя нет готовых костюмов, нет декораций, и ты предпочитаешь водить артистов в ресторан к гостям, а не репетировать с ними. Сомневаюсь, что качество представления соответствует должному уровню. — Пауза, недовольный вздох: — Но важные зрители уже приглашены, так что... Будь по-твоему, я позволю Эммелине выступить в премьерный день, дабы спасти качество постановки.

— Стой, погоди... — Филипп нервно засмеялся. — Что значит «позволю»? Мы договорились.
— Я обдумал твое предложение о «кровавом ресторане», как мы и обсуждали. И если ты не в состоянии производить качественный товар искусства в маленьком театре, то тебе не место в стенах «Оперы».

Проигравшая сторона в этой сделке стала обозначена слишком явно. Голос месье Учителя был ледяным до омерзения, поэтому стоило больших усилий не ответить тем же, не прокричать, чтобы забирал свою нелепую девчонку и катился в ад.

Но на сей раз Филипп не стал поддаваться эмоциям. Желание мести удерживало крепко и не позволяло сорваться и все испортить окончательно. Нужно обдумать, как укусить больнее — может быть, он еще сможет извлечь хоть какую-то выгоду из случившегося обмана.

— Приходи на премьеру, — зашелестел заверениями Филипп, крепче сжимая сотовый телефон в руке, — ты не пожалеешь.

А после того, как раздались гудки, с силой бросил мобильный в стену, окончательно наплевав на любые договоренности.

Как раз в нескольких сантиметрах от места удара застыл Адриан. Он оценивающе посмотрел на разлетевшиеся детали, потом оглянулся на приведенного юношу с пустым взглядом, что играл Меркуцио. Присвистнул.

— Чувствую, Фил, в таком настроении ты выпьешь его до дна, — тихо пробурчал Адриан и закатил глаза. — А мне снова искать замену...

dernier appel téléphonique
— последний телефонный звонок —

Символы кода, словно кирпичики, выстраивались на мониторе в ровные ряды. Михаэль Холт откинулся в кресле, позволив пальцам на секунду замереть над клавиатурой. Тьма парижской ночи уже начала рассеиваться, и скоро небо над городом окрасится в цвета восходящего солнца.

Оставался час, может, меньше. Он чувствовал это кожей — легким, едва уловимым напряжением.

Вибрация телефона разрезала тишину. Имя на экране заставило уголки губ приподняться против воли. «Клэр».

— Михаэль? — Ее голос всегда звучал так, будто она пыталась восстановить дыхание от восторга или спешки.

— Знаешь, который час? — ответил он, взглядом сканируя высветившуюся строку с ошибкой. — Я-то не против ночных разговоров, но удивлен, почему ты до сих пор не спишь.

— Я не могу удержаться от того, чтобы ты узнал первым! Конечно, в нашем театре всякое бывает, и составы могут меняться. Но сейчас, когда премьера совсем близко, это кажется совсем маловероятным, — обрушился на него поток слов, быстрый и искрящийся.

Михаэль слушал вполуха, улыбка не сходила с лица. Его привычное состояние — легкая задумчивость, фоном которой служил звонкий голосок этой девушки, тараторящий о чем-то важном для нее. Он улавливал обрывки: «премьера», «главная роль», «выкупленный спектакль». Его мысли уже формировали вежливый, теплый ответ. Конечно, он придет. Конечно, он будет аплодировать громче всех, даже мысленно поклялся раздобыть самые пафосные цветы в городе.

— Михаэль, — осторожно позвала Клэр. — Я сказала, что буду выступать, и очень хочу, чтобы ты пришел.

Он вздрогнул, отвлекшись на очередную всплывшую ошибку, которая оглушительно пискнула в колонках.

— Ох... Так... Во-первых, я очень рад твоим успехам. Не каждая начинающая актриса может получить главную роль. — Пальцы снова застучали по клавишам, пытаясь исправить просчет. — Во-вторых, с удовольствием заявлюсь! Услышишь самые громкие овации — знай, это буду я. Обещаю быть вовремя и не делать ничего, что могло бы тебя расстроить.

Ее смех на том конце провода был лучшей мелодией этой ночи. Михаэль услышал, как она зевает, как жалуется на усталость — «каждую ночь будто теряю все больше сил...» — и молча покачал головой. Вечная переутомленность подруги заставляла переживать за хрупкий механизм ее смертного тела.

— Я оставлю билеты в кассе, скажешь, что пришел от Клэр Бертлен. Запишешь адрес?

— Серое здание в квартале Маре, — автоматически отозвался он, мысленно уже прокладывая маршрут и думая о том, что нужно утолить голод накануне премьеры, чтобы не привлекать лишнего внимания в обычном, смертном театре.

— Я уже много месяцев как оттуда уволилась. Михаэль, ты совершенно меня не слушаешь... — В ее голосе прозвучало терпеливое раздражение. — Гете, двадцать шесть. Это Монпарнас.

«Монпарнас». Слово прозвенело в тишине его кабинета эхом разбившегося стекла.

— Знаешь, театр маленький, но довольно уютный, — продолжала Клэр, не замечая внезапной тишины на том конце провода. — Мне нравится: здесь веет духом старого Парижа, эхом пролетевших времен...

Михаэль не слышал, что она говорила дальше. Паника, острая и животная, сжала его горло. Как она там оказалась? Как она, хрупкая, светлая, пахнущая живой кровью и театральным гримом, могла каждый вечер работать среди них? Она жаловалась на усталость...

«Боже, неужели кто-то уже пробовал?..»

— ...а на втором этаже один из тайных ресторанов города! — весело тараторила Клэр. — Попасть туда можно только по специальным пропускам...

Михаэль не заметил, как выронил телефон из окоченевших пальцев, и тот со звоном ударился о паркет. Михаэль схватил его, и голос, сорвавшийся, хриплый от ужаса, который он не мог скрыть, оглушил Клэр:

— Почему из всех театров ты выбрала именно этот?!

В трубке повисла мертвая тишина, а затем полились сбивчивые, обиженные причитания. Клэр ждала поддержки, радости за нее. А получила непонятный, дикий выкрик.

* * *

Михаэль едва сдержал потрясение. Багровые интерьеры! Он был наслышан о них, как и многие вампиры Парижа, особенно «свои» — из клана Королей. Михаэль наскоро попрощался со смертной. Какая же Клэр наивная! Нужно было немедленно что-то делать с роковой новостью, которую в него бросили столь весело. Она прошла навылет, словно пуля из серебра, оставив в неживой плоти болезненную рану.

Все эти неприятности он решил отложить до следующей ночи. Тогда он попросит соклановца (кажется, Филиппа) отпустить несведущую смертную. Потом побудет жилеткой для ее рыданий о сорвавшейся премьере. И, если останется время, повоюет с программным кодом. Интересно, что из этого пройдет удачно?

conséquence
— последствия —

— Я наслышан о ресторане, который находится в стенах вашего здания.

Михаэль осторожно подбирал слова и был полностью сфокусирован на лице директора театра, на любой эмоции, что промелькнет под маской доброжелательности. Нелегко договариваться, когда все карты в руках у оппонента; приходится действовать аккуратно, прощупывать почву каждой своей фразой, чтобы не провалиться в ловушку невыгодной сделки, точно в трясину. А Михаэль чувствовал, что никто не преподнесет честное слово — «не пить кровь Клэр» — так просто...

Филипп Дюбуа, директор театра, занял свое место за рабочим столом. От внимания большинства его «величие» ускользало, но для самого себя он был неоспоримым монархом в sa propre pièce de théâtre¹⁸. Под разложенными перед ним бумагами можно было заметить длинную царапину, словно след от какого-то острого предмета. Кабинет Филиппа, утопающий в показной роскоши театрального руководства, хранил и следы небрежности: среди дорогой обстановки то тут, то там мелькали царапины, сколы на углах, погнутые завитки металла.

Михаэль чувствовал, будто попал в болотную трясину, и всевозможные зеленые оттенки в комнате тянут его на дно — туда, где приходится врать вежливостью. А врал Михаэль отнюдь неубедительно...

Стены были увешаны картинами в некогда позолоченных рамах, которые потрескались от времени. Мебель из темного дерева, диван изумрудного цвета были сделаны не одно десятилетие назад и выглядели уже почетной рухлядью. Но собранные в общую мозаику, все предметы странным образом гармонировали друг с другом.

Даже месье Дюбуа не особенно выделялся на фоне дешевого антиквариата. Сколько ему с момента обращения? Тридцать, сорок лет нежизни?..

А вот стена за спинами сегодняшних гостей была свежевыкрашенной. Неудивительно, ведь в ней располагалась дверь в кабинет, и — если судить по рассказу месье Бодлера, любезно проводившего до него, — Филиппу часто приходилось швырять первое попавшее под руку в своих подчиненных. Так он учил их манерам, бдительности и просто справлялся с нервными срывами. Месье Бодлер шутил, что она просто не успевала высохнуть.

— Дело в том, что одна из актрис вашего театра, Клэр, дорога мне. И я был бы крайне признателен, если ее имя не окажется в списках кровавого меню.

— О ком именно речь? У меня много смертных, которые сменяются каждый сезон, — небрежно переспросил Филипп и, одернув рукава пиджака, откинулся на спинку скрипучего кресла.

На плечо Михаэля легла ладонь — это Кассиан Мэлори, его водитель и хранитель от сторонних бед, намеревался покончить с любезностями и добавить своему товарищу еще одну проблему.

— Тебе вообще что-то известно о собственной труппе?

Михаэль инстинктивно шагнул в сторону, стараясь своей фигурой защитить друга от любопытного взгляда.

— Клэр Бертлен. Невысокая блондинка, улыбчивая и с веснушками на щеках. Очень талантливая актриса, но пока успела себя показать лишь во второстепенных ролях. Должна исполнять роль Джульетты во второй день вашего спектакля. Может быть, у вас есть другие претендентки?

Кассиан закатил глаза и тихо выругался на родном венгерском. Филипп ухмыльнулся после таких подробных разъяснений.

— Месье Холт, — обратился он к Михаэлю, — здесь роли распределяются по статусу.

Филипп поднялся из-за рабочего стола.

— Это театр сородичей. — Контроль ситуации явно доставлял ему удовольствие. Он развел руками, призывая бросить взор на мнимую роскошь вокруг. — Наши зрители — и клиенты — предпочитают любоваться вечным в искусстве, а те, кто не соответствуют данному критерию, помогают театру иначе.

— Сцеживая кровь из вен в гребанном ресторане? — Надменность Филиппа вынудила Кассиана ворваться в чужой разговор вновь, несмотря на одергивания Михаэля.

— Они — ресурс, — отозвался Филипп, — финансирование для театра и утоление голода для особенных зрителей. На специальных показах в рамках деятельности ресторана выгодно ставить на главные партии именно смертных, потому что наслаждаются ими недолго и выгодно обескровливают за внушительную плату. C'est la vie¹⁹. Мы все существуем в мире ночи, но только сородичи ведают о его секретах. Овцы не знают, для чего содержатся на фермах.

А затем он ударил в ладоши и вновь стал доброжелательным, но в искренность его улыбки теперь совершенно не верилось.
Кассиан и Михаэль, застывшие около входа в кабинет, словно отмерли по хлопку.

— Был рад нашему знакомству, месье Холт, но бизнес есть бизнес. — Кассиана Филипп проигнорировал, гордость явно не позволяла ему рассыпать любезности сородичам ниже своего статуса. — Если не захотите делиться кровью смертной девчонки, мы оставим ее за вами, пока кто-нибудь из посетителей ресторана не перебьет цену.

Каждое слово, произнесенное мерзавцем, вытягивало из глубины сознания Михаэля самые тревожные мысли. Они будто цеплялись за крючок удочки — мелкие, блестящие рыбешки; все больше и больше, настолько, что уже перестали помещаться в ведро, соскальзывая с нагромождения улова, отчаянно и громко отбивая плавниками. Как такой же «король», как и он сам, может настолько неуважительно относиться к просьбам? Почему бы не получить желаемое иначе, схватив за горло и впечатав в оштукатуренную стену? Слова — это шпаги, но Филипп отказывается фехтовать по правилам, выбив оружие оппонента.

Зверь в голове довольно зарычал. Привлеченный из глубин проклятья тревожностью и ядом пронизывающего гнева, он оскалился: «Тобой всегда будут помыкать другие, пока ты не возьмешь все силой».

Михаэль покачал головой.

«Фальшивый король».

Когда темная кровь раскаляется от губительных эмоций, сложно сохранять контроль над своими желаниями. Единственное, чего сейчас жаждал Михаэль — вырвать Клэр из клыков других сородичей, сберечь от ужасного мира ночи, в котором существовал сам. Он считал своим долгом заботиться о ней, тайно влюбленный и не позволяющий себе перелезть через стену построенной дружбы. Клэр сохраняла в нем крупицы человечности, помогала помнить, что он — не монстр, которого волнуют только кровавые инстинкты. Как же противно слышать, что о его светлом создании говорят будто о вещи, выставленной на аукцион. Михаэль не будет делать ставок, он...

Алая пелена ярости затмила взгляд. Клыки удлинились, наметив чужое горло. Потеряв контроль на долю секунды, Михаэль из последних сил вновь овладел собой, когда схватил края пиджака ухмыляющегося директора театра. Тот явно оскорбился, но позволил Михаэлю удерживать себя.

— Намерены напасть на меня в моем же убежище? — он изогнул бровь.

— Я ни за что не собираюсь питаться Клэр, о чем вы! — Михаэль медленно отстранился. Шаг назад, второй. Непозволительно так себя вести, даже если провоцируют опорой для своей человечности. — Напротив, хочу обезопасить ее от реалий нашего мира.

— И ради чего мне заставлять клиентов держать клыки в деснах? — прошипел в ответ Филипп, приглаживая лацканы своего пиджака.

Филипп тяжело вздохнул, присев на край столешницы и скрестив руки на груди. Михаэль сразу понял: это не искреннее отчаяние, а скорее хорошо разыгранный спектакль. Он видел фальшивую безысходность и понимал, что Филипп просто пытается выбить из него что-то. Как актер, которому нужно «выживать» на сцене.

— Каждый актер чего-то стоит, особенно — тот, который еще жив. Видите ли, театр всегда нуждается в средствах: на новые спектакли, декорации, костюмы, зарплаты, в конце концов. Чтобы искусство продолжало жить, чтобы моя конфрерия не перестала существовать, сюда нужно вкладывать не только талант.

— Сколько вы хотите за нее? — прямо спросил Михаэль, и когда речь наконец зашла о деньгах, взгляд Филиппа смягчился.

Безопасность дорогого человека обойдется немалой суммой. Руководство театра наверняка пожелает воспользоваться любой возможностью, чтобы взять другого за горло и пошариться по его карманам. Филипп мог сколько угодно набивать себе цену рассказами о новых спектаклях и вкладе в искусство, но эту выгоду он опустит именно в свой карман.

— За нее? Я не торгую смертными, лишь их кровью, — наигранно поморщился Филипп, но гости не проглотили театральный жест, поэтому продолжил более задумчиво и вкрадчиво: — А за ее... безучастность в ресторане театра — ежемесячное спонсирование в размере трех тысяч евро. Средний чек в нашем заведении весьма высок, а за актерские таланты, о которых вы сами не преминули упомянуть, его можно было бы удвоить. Я даже учту их в дальнейшей работе. А про покушение на меня, так и быть, забуду. В конце концов, мы же из одного клана.

— Да ты умом повредился! — Кассиан одернул друга, не обращая внимания на Филиппа, вновь поморщившегося от его встревания в разговор. — Лучше доведем дело до конца и на одну дрянь в мире станет меньше!

Кассиану не сдалась девчонка, ради которой состоялась встреча, но он не желал оставлять Михаэля одного — загнанного в угол и идущего на поводу у гнусного сородича.

— Помолчи, — отозвался Михаэль на слова о кровопролитии. Если позволить этому случиться, их, непременно, застанут лишь малоприятные последствия. Так Клэр не спасти.

В свою очередь Филипп постукивал пальцами по столешнице и никак не отреагировал на услышанные угрозы.

— Как вы можете гарантировать, что условия этой сделки будут соблюдены?

На лице Филиппа засияла улыбка.

— Хм, что ж... Отдам небольшой залог. Нечто ценное, чтобы вы были уверены в безопасности своей дражайшей смертной подруги.

— По рукам.

Михаэль с мрачным видом протянул бледную ладонь, которую в следующую секунду пожал довольный Филипп, а потом крикнул:

— Адриан! Приведи эту... как ее... девчонку месье Учителя.

Громкий голос впитался в болотные стены. Жаль, что Эммелина была слишком ответственна, чтобы в ту ночь пропустить репетицию предстоящего спектакля, в котором должна была умереть.

Вновь.

¹⁷ Классическая мужская обувь с закрытой шнуровкой.
¹⁸ Его собственной театральной пьесе — франц.
¹⁹ Такова жизнь — франц.