В полночь на сцене, 𝓋𝒶𝓂𝓅𝒾𝓇𝑒𝓈

Адриан вел гостью по хитросплетениям коридоров, которые, казалось бы, выглядели совершенно одинаковыми: узкие, с низкими потолками и выцветшими, бежевыми стенами. Однако, все же был способ отличить одни полосы коридоров от других — по количеству пыли на мутном хрустале бра, выпирающих из стен. Не все двери помещений были обозначены пояснительными табличками, что казалось странным, ведь в «Опере Гарнье» всему было определено четкое место. Репетиционные залы — и те имели названия. Эммелина никогда не видела настолько «безжизненную» обитель искусства, ведь даже в выходной день в «Парижской Опере» кипела работа.

Адриан, шагающий впереди, разговаривал без умолку и иногда оборачивался, чтобы увидеть робкий кивок Эммелины. Он рассказал, что театр на Монпарнас — ничуть не увядающее место, просто нынешний директор из клана Королей изменил специфику работы и «истинное назначение» артистов.

— ...Теперь они питают своих зрителей иначе, не столько актерской игрой и образами из пьес, сколько тем, что течет по их венам, — пояснил Адриан, в очередной раз обернувшись. — Этот театр называют «кровавым рестораном», в первую очередь — вампиры, которые неравнодушны к искусству.

— Как отвратительно и бессердечно!

— А еще вкусно и стоит немалых денег, между прочим.

— Получается, у вас вся несчастная труппа превращена в стадо? — Несмотря на отвращение к делам, происходящим в стенах театра, Эммелине хотелось блеснуть хотя бы какими-нибудь познаниями, чтобы выглядеть «своей». Все-таки за ее плечами целый год нежизни, что-то в перерывах между репетициями удалось записать в свой дневник и запомнить... По крайней мере, Эммелина старательно повторяла новые термины, пусть и не всегда могла объяснить их необычное значение.

Сама Эммелина никогда не применяла бы к живым людям обозначение «стадо», но другие охотно им пользовались. Она слышала, что так обозначали группу смертных определенного статуса или занятия, что по вкусу вампирам. Значит, таково предназначение вампирского театра...

— У нас есть меню — это слово больше подходит для антуража данного места. И, замечу без прикрас, я — главный шеф-повар. — Адриан ухмыльнулся и на ходу развернулся к Эммелине, чтобы отвесить ей изящный поклон.

Воображение нарисовало меню, где багровыми чернилами вписаны людские имена, названия монологов из разных пьес, стихотворений и баллад, а напротив — стоимость за глоток в евро. Странный, извращенный бизнес теневой изнанки...

— То есть вы не просто приводите жертв к вампирам? — шепотом уточнила Эммелина. — Что вы делаете с ними до этого?

— Я мариную эмоции смертных, подбираю их по вкусу. Учитываю, например, непереносимость слез и криков, или же, наоборот, щедро приправляю ими блюдо.

Адриан остановился у двери без таблички, похлопал по карманам кожаной куртки и достал ключ с биркой. На позолоченной эмали был выгравирован пустой бокал, но стоило бирке колыхнуться и развернуться другой стороной, как показалась и обратная картинка — бокала полного, и едва ли красным вином.

Скрежет в замочной скважине, проворот, еще один — и дверь поддалась. Адриан помедлил, пропуская Эммелину вперед. Как можно настолько легко балансировать между нормами этикета и наглой грубостью?

Они зашли в просторную комнату с обоями оттенка запекшейся крови, и когда за спиной закрылась дверь, оказалось, что с этой стороны проход спрятан среди узоров. Эммелина с интересом прикоснулась к замочной скважине, скрывающейся среди общего рисунка потайного входа в «кровавый ресторан». Так вот, как выглядит место с таким будоражащим названием!

Если сам театр снаружи и изнутри показался Эммелине заброшенным и неприглядным, то ресторан завораживал мрачной и дорогой атмосферой: по залу разливался приглушенный, теплый свет хрустальных люстр и изящных канделябров, на стенах висели большие зеркала, которые отражали озирающуюся по сторонам Эммелину. Вокруг — десять столиков с портьерами, но лишь один из них в нынешнюю полночь оказался занят. В дальнем углу, куда с трудом добирался свет, за столом сидел Сир Эммелины. Матьё Моне закинул ногу на ногу, отставив трость. Он о чем-то оживленно беседовал с мужчиной в костюме цвета темной болотной тины. Лицо последнего было настолько представительным, что Эммелина тут же расправила плечи и вздернула подбородок. В этот момент она почувствовала себя так, словно ей предстояло появиться перед самым строгим театральным критиком. На бордовой скатерти лежали бумаги, ровно посередине, будто ни один, ни другой не имели к ним отношения. Хотя, нет, незнакомец все же показывал свою заинтересованность, то и дело бросая на них быстрый взгляд.

Адриан обошел Эммелину и направился к занятому столику. Он спрятал руку за спину, чтобы было видно лишь гостье, и поманил за собой, подсказывая дальнейший сценарий. Та дернулась следом — живее, чем требовалось.

Похоже, беседа оказалась настолько увлекательная, что прервалась, лишь когда Адриан и Эммелина оказались вплотную у столика. Месье Моне оглядел Эммелину, чуть сощурившись, и встал из своего бархатного кресла.

— Мое драгоценное творение, — представил он, обращаясь к своему собеседнику. Тот широко улыбнулся и поднялся, чтобы легко подхватить висящую кисть Эммелины и сжать ее необычайно холодными пальцами. В следующий миг он прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, и Эммелина с осторожностью взглянула на месье Моне. Она мягко высвободила свою руку из ледяной хватки.

— Рада знакомству. — Эммелина присела в заученном реверансе и склонила голову.

— Филипп Дюбуа, владелец ресторана и директор театра, — представился собеседник, а потом смерил взглядом Адриана — тот стоял рядом с ним и раскачивался на пятках. — Благодарю, что привел нашу гостью. А теперь, — месье Дюбуа придал голосу больше твердости, — тебе пора на репетицию.

Адриан хмыкнул, словно услышал глупость.

— Будто они у нас проводятся... — Но заметив, что директор вот-вот изменится в лице, Адриан поднял ладони вверх. — Понял, пойду репетировать.

И проходя мимо смущенной Эммелины, тихо обронил:

— Поучусь твоим фуэте.

Эммелина широко распахнула глаза и постаралась не рассмеяться. Что-то подсказывало ей: глупое прозвище, удар по скуле пуантом и шутки, произнесенные шепотом при руководстве, точно сблизят их. Возможно, у Эммелины даже появится первый друг среди вампиров! Адриан вполне мог делиться с ней опытом своей нежизни, в то время как месье Моне она стеснялась лишний раз задать тот или иной вопрос, боясь, что ее сочтут надоедливой.

Когда Адриан покинул зал ресторана, ободряюще подмигнув Эммелине, ее пригласили за стол. Месье Дюбуа начал высказывать комплименты ее юности, очаровательной улыбке и манерам, но каждый раз, когда Эммелина открывала рот, намереваясь поблагодарить за столь приятные слова, месье Моне отвечал за нее. В конце концов, наверное, так принято, что старшие по крови и впрямь относятся к своим обращенным со столь большой гордостью?

— Мой друг рассказал, что вы его протеже. Матьё редко видит в ком-то талант, заслужить его признательность дано не каждому, — с едкой ухмылкой произнес месье Дюбуа.

— Если речь про твоего шута... — тяжело вздохнул месье Моне, возводя лицо к потолку, будто некто в полумраке мог пресечь подобные намеки.

— Адриан много ребячится, но он невероятно талантлив. Ты несправедлив по отношению к нему. — Месье Дюбуа хохотнул, будто тема Адриана поднималась уже не один раз и не меняла своей направленности.

Заметив робость Эммелины, он вновь переключился на нее, больше для продолжения насущной темы, нежели ради завлечения в диалог самой гостьи:

— К тому же, смотри, твоя девочка уже подружилась с ним. У нее есть вкус!

Месье Моне покачал головой.

— Она слишком воспитана, чтобы сказать другому закрыть рот.

— Значит, договорились, — будто подытожил месье Дюбуа. — С меня — постановка спектакля с этой девочкой в главной роли и мое покровительство,  с тебя...

— ...выполнение той просьбы, которую ты озвучиваешь уже не первый раз — рассматриваю возможность предоставления под твой бизнес смертных «Оперы Гарнье», — отозвался месье Моне. Уголки его губ дернулись в намеке на улыбку, но он не смотрел на собеседника, лишь со слабым намеком на любопытство оглядывал помещение ресторана.

— Это будет выгодная сделка для нас двоих, Матьё. Даже для троих! Вот увидишь, такая милашка понравится вампирской публике, — с улыбкой сказал месье Дюбуа и бросил взгляд на Эммелину, стоящую рядом.

— Все знают, зачем эта публика посещает твой театр, и спектакли здесь явно не в приоритете, — ответил месье Моне, слегка нахмурившись. — Мое Дитя должно произвести впечатление. И раз я отдаю ее в театральную конфрерию, которой руководишь ты, прошу, избавь ее от пагубного влияния.

В голове Эммелины мелькнула мысль: «Адриан ему явно не нравится».

— По рукам! — наконец согласился директор театра, протягивая руку.

Месье Моне крепко пожал ее в ответ. В этот момент в воздухе повисло напряжение — словно невидимые нити судьбы начали переплетаться, связывая их интересы и надежды. Эммелина стояла рядом, чувствуя, как внутри нее растет смесь тревоги и предвкушения новых возможностей.

Эммелина ощущала себя ребенком, подслушивающим разговор взрослых. Они произносили знакомые слова, но будто складывали их в непонятные предложения. Месье Моне был сородичем дела, и если Эммелина становилась свидетельницей какой-либо сделки, это означало одно: на кону стояло нечто действительно значимое, что напрямую влияло на их будущие планы. А Эммелина безмерно хотела быть нужной и причастной к этим планам, поэтому держала ухо востро и пыталась угомонить свои мысли относительно происходящего.

Ей не просто так приснился полузаброшенный театр. Знать бы, что делать с видением...

— Театральная жизнь здесь утихла, но кому, если не твоему Дитя, быть причастной к ее пробуждению? В конце концов, Матьё, когда-то на этой сцене выступал и ты. — Месье Дюбуа многозначительно посмотрел на Эммелину, вдруг увлекшуюся необычной деталью. — Я надеюсь, мы все-таки извлечем выгоду из заключенного союза.

Месье Моне сдержанно кивнул товарищу и, сжав рукоять трости, встал из-за стола. Эммелина расценила этот жест, как намек на прощание, и заскрипела стулом, поспешно встав.

— Месье Моне, вы выступали в этом театре?.. — пролепетала Эммелина.

Его взгляд, что был холоден от нахлынувших воспоминаний, потеплел от заданного вопроса. Он заботливо заправил выбившийся локон за ухо Эммелины.

— Это было давно. В прошлой жизни.

В беседах преподавателя и балерины, еще до обращения, часто проскальзывала одна и та же мысль — что впереди их ждет вечность подле друг друга. Проблема заключалась в том, что Эммелина никогда не уточняла, в качестве кого ее видят рядом. И, беззаветно растворяясь в месье Моне, теперь не желала независимости. Ее сделали особенной. Лишь он мог по достоинству оценить самоотдачу во имя искусства и только под его началом хотелось выходить на сцену.

Подсознательно Эммелина знала, что именно он скажет, как преподнесет происходящее. Все это было щедрым подарком: приглашение в новый театр, знакомство с директором и обещание лучших возможностей, чем те, что у нее имелись. Прошлой ночью Эммелина всхлипывала, что не желает покидать «Оперу Гарнье», потому что месье Моне не променяет лучший театр Парижа на маленькую труппу, он не пойдет за Эммелиной, но предлагает ей засиять в новом месте.

Это казалось вывернутой наизнанку мечтой. Эммелина желала вовсе не этого...

Но отказаться публично и начать спорить — худшее, что она могла сделать в присутствии двух старших вампиров. Поэтому Эммелина попыталась вложить в слова хотя бы искру радости:

— Спасибо, что верите в меня.

Такой ответ устроил всех. Эммелина не выставила ни себя, ни месье Моне в дурном свете, и пусть это не совсем прямой ответ на внезапный «подарок», все же ценно, что в нее верят, просто... просто нужно принять свои эмоции и не идти у них на поводу, срываясь на детские капризы «не оставляйте меня одну». Может быть, это всего на неделю или месяц, на один спектакль — ей же еще толком ничего не объяснили.

Нужно держать лицо, чтобы месье Дюбуа не принял ее за чудачку. Даже когда месье Моне покинул Эммелину и, постукивая тростью по паркету, направился к выходу из ресторана, на ее лице сияла фальшивая улыбка.

— Не беспокойся, она под надежным присмотром, — напоследок громко заверил месье Дюбуа, вставая рядом с Эммелиной. Запах его тяжелого парфюма ударил в голову и, кажется, был способен одурманить не хуже хлороформа.

Месье Моне не отреагировал на раздавшееся обещание. Погруженный в омут мыслей — или воспоминаний? — он скрылся в блеклом коридоре за потайной дверью.

Улыбка грозилась вот-вот слететь с лица. Пока Эммелина варилась в бурлящих чувствах и пыталась свыкнуться с новой главой нежизни, месье Дюбуа бросил неопределенное «осваивайся, Эмбер» и похлопал ее по макушке.

Внезапные шуршание и треск привлекли общее внимание. Рядом медленно отклеился край багровых обоев, являя тонкую трещину вниз от потолка. Месье Дюбуа упер руки в бока и придирчиво уставился на выявленный изъян.

— Разберитесь с этим. Быстро! — рявкнул он. Одна из ладоней страдальчески переместилась на лоб. — Почему мне приходится следить за всем в этом обшарпанном театре?

«Осваивайся...» — все прокручивалось в голове по кругу. Эммелина надеялась, что ее не оставят и будут водить за ручку по незнакомой обители искусства, раз она здесь впервые, но нет — придется разбираться самостоятельно, как существовать в полумертвом театре.

Чем быстрее она завоюет маленькую сцену, тем скорее поднимется на ступень выше. Только интересно, сколько этажей предстоит пройти для достижения должности étoile «Оперы Гарнье»...

Что ж, пока нет толка от раздумий. Пора сделать шаг в темноту и блистать в свете софитов, которые, определенно, стоит протереть от пыли.

Как давно в театре на Монпарнас не давали спектаклей?