В полночь на сцене, 𝓋𝒶𝓂𝓅𝒾𝓇𝑒𝓈

Когда месье Моне покинул зал, Эммелина почувствовала, как в грудной клетке зарождается крик. Па-де-труа⁷ отчаяния, несправедливости и печали — вот что оставил преподаватель в качестве подарка.

Эммелина зарычала и, сняв пуант, ударила им о спинку стула. Деревянные прутья хрустнули, атлас на туфельке поцарапался и забрал под себя несколько щепок.

Мгновение — и белоснежные клыки выдвинулись в знак протеста. В мире неживых те, кто дарят поцелуй смерти, решают твою судьбу? Почему месье Моне не может позволить ей немного инициативы?

«Хватит вести себя, как маленькая», — одернула она себя, но внутри все клокотало. Может, стоило молчать? Но без его тени за кулисами даже главная партия теряла смысл. Эммелина ненавидела себя за эти мысли влюбленной школьницы.

Сколько лет ее Сиру на самом деле, она точно не знала. Кажется, он упоминал, что ему было не меньше тридцати пяти, когда его обратили. Его облик хранил печать ушедшего времени: темно-русые волосы лежали на плечах тяжелыми волнами, а взгляд серых глаз был подобен уколу стального шипа, скрытого в бархате розы. Он был адептом бессмертной классики. Строгие брюки, жилет поверх идеально выглаженной рубашки — его стиль не менялся десятилетиями, служа молчаливым укором переменчивой моде.

Иногда Матьё Моне делился историями из своего прошлого, но после нескольких фраз говорил, что его больше привлекает настоящее, и замолкал. Разговоры о былом заставляли его крепче держаться за изящную трость, которую он практически всегда носил с собой. Поговаривали — да и все знали наверняка, — что за закрытыми дверями репетиционных залов он с жестокостью применял декоративный аксессуар для исправления чужих ошибок — вплоть до синяков и ссадин, чтобы больше не позволяли себе ошибаться. Это случалось не так часто, но артисты знали, что ждет их за промахи на репетициях у месье Моне. Некоторые слабохарактерные отказывались от партий, лишь бы не связываться с самым строгим педагогом «Оперы Гарнье».

Странно, что Эммелина почти сразу нашла с ним общий язык. Месье Моне так же, как и она, целиком и полностью радел за искусство.

Когда восемнадцатилетняя Эммелина только закончила балетную академию и состояла в театре на испытательном сроке, ее хитрые однокурсницы уже захватили места корифеек, не проработав и месяца. Не одаренные ни трудолюбием, ни талантом, они принуждали своих родителей слезами и криками покупать партии еще на младших курсах обучения в академии. Эммелина, день и ночь прилагающая усилия в балетном зале, понимала, почему у нее могли забрать ту или иную роль в спектакле и отдать неподготовленной выскочке. Но все же каждый раз будто сомневалась в ужасных реалиях и уточняла у педагогов, что озвучивали неприятную новость: каковы ошибки, из-за которых ее снимают с роли?

Ответы были разными, не обличающими правду, но всегда с неловким покашливанием и отведенным в сторону взглядом.

Что бы ни происходило, Эммелина никогда не позволяла своей мечте зачахнуть. Стараясь изучать не только порядок и технику, но и историю сценического образа, задаваться вопросом «почему персонаж поступает именно так и никак иначе», Эммелина вкладывалась в каждую партию и вплетала частицу своей души.

Но на сцене приходилось разделять истории с другими, растворяясь в массе подрастающего кордебалета, где она была намного сильнее других девочек. Возможно, другая бы смирилась с такой судьбой, но мечта слишком ярко горела в девичьем сердце. Ведь когда-нибудь у нее случится звездный час, не отберут хорошего партнера по дуэту и завистницы не порвут пачку перед спектаклем... Такой день не может не настать! Эммелина с трепетом хранила свою веру в мир искусства, но то, что было в академии, не закончилось с выпуском. Театр так же развернул перед ней дорожку из битого стекла, в котором отражались огни софитов.

Но Эммелина знала: если что-то желать всей душой, искренне и отчаянно, судьба обязательно встанет на твою сторону.

И однажды жизнь Эммелины кардинально изменилась — ее наконец заметили.

После одного из первых спектаклей в «Опере Гарнье», которым было бессмертное «Лебединое озеро», месье Моне подошел и высказал одобрение — ей, стоящей в массовке для королевы лебедей. Маленькой англичанке, затерявшейся в кордебалете парижской сцены, которую она так отчаянно мечтала покорить. Это было похоже на сон: преподаватель, которого боялись и о котором грезили даже звездные étoiles, выказал предпочтение безымянной балерине.

Его внимание принесло ей ад. Перешептывания за спиной превратились в открытую травлю. Ей рвали пуанты, подсыпали в витамины снотворное, запирали в раздевалке. Но Эммелина не жаловалась. Она приходила на репетиции к нему, опускала взгляд и говорила: «Я не могу это объяснить».

Месье Моне и не требовал объяснений. Лишь щелкал пальцами, призывая концертмейстера заиграть, и наблюдал за танцем Эммелины. В окровавленных пуантах, обязательно с сияющей улыбкой на лице. Возможно, это зрелище его даже забавляло.

Шли недели, месяцы... Партии репетировались поздними ночами, после основного репертуара, но Эммелина не выходила с ними на сцену. Месье Моне кропотливо создавал из юной танцовщицы собственный шедевр, вкладывал в ее душу заветы искусства — не ударами трости, как поступал с другими, а спокойным словом.

Его образ стал настолько многоликим в глазах Эммелины: партнер, с которым сливаешься в танце в единое целое; педагог, который крепко держит за руку и не дает свернуть с намеченного пути; балетмейстер, не видящий ни одного изъяна в своей музе...

— Я поставлю на тебя собственный балет, — громко звучали в голове слова месье Моне, когда Эммелина в очередной раз просматривала составы артистов на спектакли месяца. — Ты заслужила главную партию.

Со временем месье Моне заменил для нее всех, став центром ее балетного мира, ориентиром ее мечты. Его постоянные заверения в том, что Эммелина — лучшая и не имеет себе равных, начали оказывать заметное влияние. Постепенно она стала меняться, впитывая в себя эти слова о своей значимости. Вера в собственные силы росла, и вместе с ней крепло убеждение, что ей по силам покорить не только сцену Парижа, но и весь мир. Когда в тебя верят другие, происходят настоящие метаморфозы.

И как только Эммелине подарили вечность, она уже знала — это начало репетиций того балета, что обещал ей месье Моне. Постановки в лунном свете, проливаемом на улицы Парижа, и постоянные встречи с тем, от взгляда которого все наполнялось смыслом, — именно так Эммелина объясняла свое убийство. Во имя искусства, нового начала, которое они сотворят вместе.

Момент обращения потерялся в воспоминаниях как нечто страшное, что не может выдержать сознание человека. Эммелина точно знала, что это случилось после сентябрьского спектакля, двадцать седьмого числа. Когда занавес закрылся, а артисты начали расходиться по домам, месье Моне назначил репетицию.

♫ Rachmaninov: 5 Morceaux de fantaisie, Op. 3: No. 2 Prelude in C-Sharp Minor

Это была необычная вариация «бывшей королевы Франции». Эммелина погружалась в день казни Марии-Антуанетты и танцевала вокруг призрачной гильотины, встречая смерть как гостью на своем последнем празднике.

Месье Моне выбрал сложную музыку Рахманинова, где каждый удар клавиш бил Эммелину беспощадным кнутом, ломал и подчинял силе, что выше ее понимания, но к которой она яростно тянулась. К силе, создающей искусство, а не повторяющей.

В самый темный час наставник привел ее на сцену и дал исполнить выученную вариацию вновь. В зрительном зале, погруженном в полумрак, присутствовал лишь один зритель — он сам. Достаточно для тайного спектакля. Благодаря ему сбылась заветная мечта, ведь взяв Эммелину под крыло, он сам толкал ее вперед, заставлял раскрывать весь потенциал. И когда единственный луч прожектора осветил сцену, Эммелина отдалась танцу и музыке, ощущая то, что ранее было неведомо.

Это была прелюдия ее смерти, и никто не должен был видеть, что она боится. Месье Моне доставал отчаянную жажду к великому из сердца, и Эммелина выглядела настолько притягательно живой, будто взаправду  танцевала не на сцене, а на эшафоте, не желая ложиться под лезвие гильотины.

Эммелина не помнила, как оборвалась музыка, лишь боль в области шеи и свет прожектора, бьющего в глаза. Смерть благодаря месье Моне настигла ее с последним ударом клавиш и подарила за выступление нежизнь, превратив в создание ночи — вампира, позволив посвятить искусству целую вечность.

На вопрос «почему я?» месье Моне отвечал:

— Потому что время не имеет права погасить такую яркую искру как ты. Пока мы существуем ради чего-то, то искра жизни никогда не покинет нас.

Только после случившегося обращения Эммелина начала понимать истинную суть разговоров, которые вел с ней месье Моне: о том, что есть вечное в мире, на что балерина готова ради по-настоящему великого дела. На протяжении всего их дуэта он испытывал ее, изнурял тяжелыми репетициями и намеренно оторвал от коллектива, которому и так была не нужна, где погибали мечта и желание быть нужной зрителю.

Эммелине не говорили о том, как вступают в вечность на самом деле. Ее юность была запечатана двумя ранками на шее. Открыв глаза, она уже иначе смотрела на мир вокруг себя: через темную вуаль проклятья, отравляющего кровь в венах. Внутри поселилось что-то, трансформирующее человеческое в хищное.

Месье Моне стал для нее еще одним образом, Сиром — так было принято называть того, кто обращал смертного в вечность. Эммелина никогда не говорила ему, насколько тяжело привыкнуть к новому образу жизни и перебороть человеческое в себе, не жаловалась на преподнесенный подарок и хотела дальше считаться исполнительной артисткой. Ради чего проливать слезы? Она ведь хотела силы и величия? Ей преподнесли их, пусть и в качестве кровавого дара, что больше сродни проклятью.

Сир обучал ее, рассказывал о мире по ту сторону ночи, и Эммелина внимала каждому слову. Сказки претворялись в жизнь и открывали совсем иной Париж, о котором она никогда не подозревала. Париж, где существовали вампиры.

⁷ Музыкально-танцевальная форма в балете для трех исполнителей (часто две балерины и один танцовщик, или наоборот), имеющая классическую структуру со вступлением, адажио, вариациями и кодой.