В полночь на сцене, 𝓋𝒶𝓂𝓅𝒾𝓇𝑒𝓈

За десятилетия существования «Оперы Гарнье» стены большого зала успели впитать множество нот. Еще со времен обучения среди будущих артистов балета ходили слухи, что если остаться в главном театре Парижа ночью, можно уловить обрывки разных произведений.

Слушая пугающие истории, Эммелина зареклась никогда не репетировать по ночам, чтобы не столкнуться с духами, все еще танцующими свои проклятые партии в этих залах... Ей всегда представлялось, что в полночный час эфемерные силуэты могут закружить до смерти, свести с ума нарастающим темпом музыки и нехотя отпустить лишь с первыми лучами солнца.

Зал, в который пришла репетировать Эммелина, носил название «Франкетти». Это было ее любимое место в театре: большое помещение под самой крышей, со светлыми стенами и острым, треугольным сводом. Здесь создавались знаменитые балеты, которые по сей день посещают зрители. Мадам Готье повторяла, что благодаря репетициям в зале «Франкетти» вершится история, и артисты — неотъемлемая ее часть. Пройдут дни, годы, столетия, одни поколения сменятся другими, но театр не изменится — искусство остается вечным.

Вдох. Выдох.

Фонограмма разлилась озером, по глади которого застучали пуанты. Руки трепетали, словно лебединые крылья. Мягкие движения сменялись резкими, когда музыка изображала злодея Ротбарта. Эммелина танцевала свою партию в кордебалете, представляя, как в центре зала невидимые солисты исполняют знаменитое «белое адажио». Ее собственные движения были доведены до автоматизма, и она отдавалась им, стараясь не думать, а лишь чувствовать.

«Танцуй».

Воздух рядом с Эммелиной колыхнулся от движения. Холодные пальцы сжали ее кисть. Эммелина вздрогнула и натянулась, словно струна. Быстро повернувшись, она столкнулась в опасной близости со «злодеем», хотя его она никогда бы не назвала Ротбартом.

Имя ему — Матьё Моне́. Ее преподаватель по классическому танцу, и кроме того, убийца, обративший ее в вампира.

Взгляд серых глаз был строг и внимателен. Месье Моне вытянул свою ученицу из воображаемой массы кордебалета на середину зала. Туда, где исполнялась главная партия Одетты.

Эммелина покорно последовала требованию. Медленными шагами она пересекла половину зала и встала напротив партнера, которого приняла за призрака. Месье Моне вновь приблизился и мягким движением поднял ее руки, пока Эммелина встала на пуанты и позволила несколько раз повернуть себя вокруг оси.

Будучи неживым, сердце все равно жаждало отдаться позывам стука, а волнение застряло в горле комом. Сейчас Эммелина трепетала точно так же, как влюбленная Одетта.

Переведя руки на талию, месье Моне помог сделать наклон, а после придержал, давая возможность опуститься в пуанше⁴ под затухающие звуки «белого адажио».

Последняя сильная нота эхом застыла в балетном зале.

«Закончи сцену, как требует хореография», — пронеслось в голове. Эммелина подалась назад и сделала взмах руками, словно крыльями, и только тогда ее отпустили.

Эммелина могла поклясться, что услышала эхо аплодисментов.

— Добрый вечер, месье.

Эммелина всегда делала для него красивый и полный реверанс. Как любимому преподавателю; как тому, кто имеет над ней не только театральную власть, но и власть по старшинству крови.

— Закат был поздним. Я не успела на общую репетицию и... — Она поняла, что отчитывается слишком взволнованно. Каждый раз хотелось показать, что он выбрал ее не зря. — И самостоятельно прошла все, над чем стоило поработать.

Месье Моне сохранял молчание, от которого нервы играли мурашками на коже. Развернувшись, мужчина подошел к магнитофону у пианино и нажал на паузу.

— Стоило поработать... — повторил он слова Эммелины, которая сразу же прикусила язык. — В этом месяце я освободил тебя от репертуара театра.

Интересно, почему? В зелени глаз Эммелины вспыхнули огоньки любопытства. Может быть, он все же не забыл про день ее обращения и хотел поставить новый танец в качестве подарка. Месье Моне иначе чувствовал тонкости балетного искусства, добивался чистой и терзающей душу хореографии, для исполнения которой была выбрана Эммелина. Глина, сырье для идеала.

— Но я... вызвалась участвовать сама. Думала, вы будете... — Эммелина осеклась, так и не выбрав между «не против» и «рады моей инициативе».

Но месье Моне предпочел совершенно иное:

— ...заинтересован в том, что ты танцуешь в общей массе кордебалета? Думаешь, я настолько обесцениваю свое Дитя?

Он отодвинул от пианино стул и сел на него, рассматривая стоящую напротив балерину. Ее неуверенный взгляд тут же метнулся на ближайшее зеркало. Длинные русые волосы собраны в балетный пучок. Белая репетиционная пачка расходилась кругом, такой же белый купальник вырисовывал у декольте кружевные узоры и перетекал в плечах короткими рукавами. Лишь потрепанные пуанты не слишком соответствовали образу лебедя. Эммелина заставила себя стоять по подобию третьей балетной позиции⁵.

От взгляда месье Моне кожу на шее, где давно зажили следы от клыков, начало жечь.

— Может быть, тогда стоит подготовить партию Одетты? Или Одиллии? Было бы чудесно станцевать сразу обеих, — подала голос Эммелина, решив нарушить гнетущее молчание. — Я бы могла вновь показать их мадам Готье.

Месье Моне раздраженно поморщился.

— Или новому художественному руководителю — месье Бастьену.

От упоминания еще одного «деятеля искусства "Оперы Гарнье"» чужое раздражение будто усилилось, но Эммелина не сдавалась и затараторила:

— Месье Бастьен еще не знаком со всей балетной труппой, это шанс представиться ему лично и...

— Я уже говорил и повторю: мы не будем работать подобным образом.

Она помнила данное преподавателю обещание и опустила взгляд. Еще до своего обращения Эммелина заверила, что способна воплотить в себе идеал. Ради осуществления своих целей ей пришлось обменять жизнь на мечты. И месье Моне крайне не нравилось, что она разменивает его дар на мелкие партии. Важные мелкие партии, без которых не было бы ни одного спектакля.

— Месье, я не собиралась выпрашивать сольные партии, — старалась оправдать себя Эммелина, — лишь показать, что способна быть лучше нынешних étoiles⁶.

— Ты и без этого превосходишь их всех, — задумчиво произнес месье Моне, и признание заставило Эммелину прикусить губу, чтобы не выдать счастливой улыбки. — Однако запомни: другим не дано увидеть то, что вижу в тебе я.

На бледных девичьих щеках появилась тень румянца.

— Вы помните, что сегодня за ночь? — спросила Эммелина, опустив взгляд. Она не могла увидеть, как месье Моне впился холодным вниманием в каждое слово, в озвученный вопрос, что означал для каждого из них совершенно разное.

Пока лишь повисшая в воздухе пауза откликалась перешептыванием призраков минувших лет. Эммелина судорожно вздохнула, постаралась подавить растущее в груди беспокойство. Разве вечные обязаны помнить даты, которые сменяются в течении их времени будто по щелчку пальцев?

— Ночь моего перерождения. Минул уже год, я многому научилась, но как вампир. Как балерина я чахну без танца, без сцены.

Неловко озвученный ответ Эммелины заставил месье Моне расслабить плечи и смягчить взгляд, будто перед ним стоял ребенок и выпрашивал подарок на выдуманный праздник. Кажется, она нащупала нужные слова. Теперь главное — случайно не раздавить их, словно спелые ягоды.

— Эммелина, я всегда буду помнить ночь, когда ты умерла. — Месье Моне закинул ногу на ногу и вздохнул, стоило его подопечной отмереть и заставить себя подойти ближе. — Что ж, так и быть. Если настаиваешь, я дам тебе сцену.

Эммелина остановилась. Свод пачки едва касался чужих рук.

— Но это будет сцена другого театра, особенного — театра вампиров. Держаться здесь, в тени кулис и смертных — лишь тратить время впустую, без всяких на то причин.

Улыбка на лице Эммелины покрылась трещинами, превратившись в дрожащие губы. Причина оставаться в «Опере Гарнье» у Эммелины все же была.

Она покачала головой в знак протеста:

— Я никогда не хотела в другой театр. Там не будет вас.

— Глупая девчонка... — Эммелина чувствовала усталость в голосе преподавателя. Он согласился ровно с каждым ее словом, но проигнорировал то, что она имела в виду.

Эммелине нравилось видеть его рядом, нравилось, что кому-то в этом месте так же небезразлична роль искусства. Нравилось, какие идеалы распускались в мыслях, когда месье Моне рассказывал о театральных постановках, собирал образы героев и раскрывал их через призму своего восприятия. Его подход всегда вызывал бурю эмоций. Если он видел в ком-то потенциал, то не давал ему угаснуть. Наоборот, он превращал эту искру в настоящий пожар, заставляя людей проходить через изнурительные репетиции и преодолевать сложнейшие задания.

Многие ломались, и фарфор белоснежных душ покрывался трещинами. Эммелина предпочитала смотреть на свои паутинки трещин как на узоры, только украшающие ее.

— Думаешь, я обратил тебя, чтобы держать рядом? — В голосе месье Моне звучали ноты разочарования. Он поднялся со стула и резким движением взял Эммелину за подбородок, заставляя внимать его словам. Фатин пачки смялся, когда дистанция была нарушена. — Чтобы привязать к второсортным ролям, которые предлагают смертные? Ты мой шедевр, Дитя, — чем тише он говорил, тем серьезнее становился, — и я тоже хочу, чтобы ты сияла на сцене, а не отблескивала, пока свет софитов опаляет других.

«Я не для того убил тебя, Эммелина, — читалось между строк, — чтобы ты оспаривала мои решения».

Месье Моне отпустил ее подбородок и еще мгновение всматривался в глаза, пытаясь убедиться, достигло ли сказанное омута юных мыслей.

⁴ Поза, где танцовщица наклоняет корпус вперед под большим углом (часто почти до 90°), опираясь на одну ногу, в то время как другая нога поднята назад высоко вверх в арабеск, создавая линию с корпусом, похожую на горизонталь.
⁵ Положение, когда одна нога стоит перед другой, и пятка впереди стоящей ноги приставляется к середине стопы опорной ноги (или пятка одной ноги «закрывает» половину другой стопы), с сохранением выворотности, то есть носки смотрят в стороны.
⁶ Этуаль — франц.; высший статус артистов балета в Париже.