В полночь на сцене, 𝓋𝒶𝓂𝓅𝒾𝓇𝑒𝓈

Скрип двери не заставил ее оторваться от записей. Эммелина вывела строку за строкой и дважды подчеркнула «во имя искусства».

Эти слова были сутью ее обета, данного в тот роковой день, когда красные пятна крови на бархате кулис ознаменовали ее смерть и новое рождение.

— Ты вновь пропускаешь репетиции. А еще днем была примерка костюмов, — взволнованный голос Оливии Ренар вырвал ее из воспоминаний.

Сегодня готовили сцены с участием кордебалета¹. Будучи занятой в «общей массе», Эммелина все ярче ощущала себя «живым фоном» для главных солистов. Неудивительно, ведь за годы труда и практики ей удалось продвинуться лишь с последнего ряда до первого. Приходилось быть непримечательной тихоней — не выбиваться из четких линий и танцевать под стать остальным. Сольные партии в театре достигались далеко не талантом, а связями и готовностью идти по головам, пусть даже отрубленным.

— Меня освободили до вечера, — отозвалась Эммелина и закрыла блокнот. — Нога все еще болит.

Оливия смерила ее взглядом и заметила перевязанное колено.

— То растяжения из-за недостаточного разогрева перед прыжками, то на ровном месте подворачиваешь ногу и не посещаешь общие репетиции. А теперь в параде травм еще и колено! Я поражаюсь...

— Чему? — Эммелина спокойно убрала блокнот в репетиционную сумку и поднялась с пола.

Из открытого зала, откуда вышла Оливия, доносились строгие замечания мадам Готье.

В балете редко высказывают похвалу — обращают внимание на то, что необходимо доработать. Интересно, за что досталось на этот раз Оливии, раз ее отпустили первой?

Сложилась странная традиция: сначала обращались к худшим, а напоследок — малость, но осаждали лучших, подрезая им крылья. Эммелина служила в «Опере Гарнье»² уже третий год, но ни разу не видела, чтобы комментарии педагогов доводили подругу до слез.

«Если они считают меня худшей, то я должна хотя бы быть лучшей из худших», — отшучивалась Оливия, и Эммелина воодушевленно перенимала ее настроение, не давая ранить и забыть, ради чего однажды пришла в балет. Не ради славы и признания, а чтобы вызывать пламя чувств и переживаний у зрителей.

Хотя, мешало ли одно другому? Существовала ли такая же грань, как между жизнью и смертью?

Тем временем из класса по одной выходили девушки: некоторые старались скорее уйти в гримерки, чтобы не показывать эмоции на глазах у остальных; другие тихо договаривались, в какой из свободных залов пойдут проводить работу над ошибками. Из-за ангелов искусства свет выглядывал из окон балетных помещений даже ночью.

Эммелина ждала, пока коллеги покинут небольшой класс, где только что разбирали несколько картин «Лебединого озера». На всех балеринах были светлые репетиционные пачки. Сюжет спектакля облачал девушек в одинаковые костюмы прекрасных лебедей, но на репетициях белый фатин сочетался с разноцветными балетными купальниками.

Эммелина осторожно заглянула внутрь зала и заметила, что осталась лишь пара девочек в линии перед педагогом.

Тронув ее за плечо, Оливия заговорщически прошептала:

— Если у тебя травма, может, все же не стоит участвовать в спектакле?

— Нет, мне нужно выйти на сцену.

— Кажется, я даже предполагаю, почему. Эмми, все сплетни в театре проходят через меня, знаешь же!

От неожиданных слов Эммелина дернулась и задела дверь, которая незамедлительно отозвалась скрипом. Взгляды из зала скользнули к выходу, и пришлось скорее отвести Оливию в сторону.

Почему пропуски репетиций, причем по уважительным причинам, сводятся к одному? Оливия уже давно подозревала подругу в интрижке, которая мешает репетиционному процессу, и не преминула лишний раз об этом высказаться. Пусть лучше верит в подобное, нежели узнает, в кого обратилась Эммелина.

Нужно врать искуснее... Совершенно необходимо, иначе догадки окружающих перерастут в опасные сплетни, которые острыми углами будут колоть мертвое сердце.

Ровно год Эммелина не появлялась в театре до заката солнца.

Обычно репетиции кордебалета выписывались исключительно вечером и проходили до глубокой ночи, пока в полукруглые окна залов не начинали бить светом фонари парижских улочек. Бывало, что репетиции проводились с участием солистов — и увы, тогда большинству приходилось подстраиваться. Значительную часть таких репетиций Эммелина пропускала, из-за чего вопросы коллег оставляли после себя шлейф подозрений.

Теперь утро и день были навечно выменены на самые яркие ночи.

Каждый рассвет забирал силы и возвращал их только после того, как солнце опускалось за горизонт. Закрываясь в самой темной комнате квартиры, Эммелина засыпала с первыми лучами. Хотя, засыпала — не совсем подходящее слово. Ее тело умирало, и она превращалась в холодную фигуру, в умиротворении лежащую на подушках. Как в сказке о мертвой принцессе.

И ее жизнь забрал тот, кто считал своим долгом сохранить в веках увиденную однажды красоту танца.

Жаль, не в ее силах оказалось предвидеть сплетни, которые могли превратиться из искры в неудержимый пожар.

— Сердечки на полях предназначались кому-то из театра, верно? — На лице подруги расцвела улыбка, будто она хотела проверить некую теорию.

Подливать в размышления Оливии масло таинственного молчания совершенно не хотелось. Эммелина покачала головой.

— Если мое сердце будет биться по кому-то, я скажу тебе первой.

Оливия прищурилась, будто старалась понять, устраивает ли ее такой ответ. Она явно предвкушала бурные обсуждения, а скромная Эммелина стремилась растворить их унылым отрицанием.

— Когда уже я буду выслушивать твои переживания, а не наоборот. — В голосе Оливии не осталось ни вопросов, ни восклицаний — лишь ровные, безжизненные точки. Она отступила к стене и облокотилась на нее.

Тем временем последние балерины покинули зал, а следом за ними вышла и мадам Готье. Темное платье, строгие низкие каблуки, волосы, собранные в пучок, нить жемчуга на шее — каждый раз казалось, будто мадам Готье приходит не на репетицию, а на похороны. Но от ее громких речей можно было воскреснуть, хотя бы для того, чтобы разрыдаться от колких замечаний.

Мадам задержалась, и ее взгляд упал на Эммелину, старающуюся вжаться в тень открытой двери.

— Добрый вечер, мадам, — робко поздоровалась Эммелина, присев в легком книксене³.

— Добрый вечер, Фоули́.

Как всегда ударение на последний слог, как у истинной француженки. Пусть даже Эммелины и не было на репетиции, ей тоже достанется ложка «приятных» слов.

— Напомните, когда вы в последний раз были на общей репетиции?

«На прошлой неделе». Но этот вопрос не требовал ответа.

Мадам Готье вздохнула и отвернулась. Жемчужная нить осуждающе качнулась.

— Вы не солистка, чтобы репетировать отдельно от остальных. Кто бы вами ни занимался.

— Да, мадам. — Эммелина кивнула, и из аккуратного пучка выбилась прядь.

— А ваши пропуски показывают отношение к работе. Халатное и безответственное. — Мадам Готье вновь повернулась и заметила сожаление на лице балерины. После нескольких секунд молчаливого лицезрения она обронила настолько мягко, насколько позволяли ее строгость и гордость: — Возьмись за ум, Эммелина, и вспомни, ради чего ты здесь.

«Я никогда об этом не забывала», — отозвалось внутри.

По коридору разнесся глухой стук каблуков.

— Ты ничем хорошим не закончишь, если продолжишь в том же духе. — Оливия отмерла, как только мадам Готье скрылась за поворотом.

— Это я только что услышала от мадам Готье.

Оливия сжала плечо подруги и поцеловала ее в щеку, сказав вместо прощания:

— Просто не дай ей повода думать, что тебе наплевать.

Тепло улыбнувшись, Оливия направилась в сторону гримерок, оставив Эммелину в одиночестве. Сегодняшним вечером предстояло пройти все картины спектакля, где она была задействована. Одной в своем проклятии.

Эммелина надела белоснежную балетную пачку. Что ж... начали!

¹ Кордебалет — артисты балета, исполняющие массовые танцевальные номера.
² Крупнейший французский театр, расположен в Париже. В его альтернативной версии, приведенной в романе, служит Эммелина.
³ Книксен — это легкий, неглубокий поклон с небольшим приседанием; традиционная форма приветствия для девушек и женщин, произошедшая от немецкого слова «knicksen» («неглубоко приседать», «кланяться»).