дожить до рассвета

Катарин разливала кипяток, и густой пар оседал на стекле жирными каплями. За окном висел глухой, бездонный ноябрьский день, проглатывающий звуки. Элис сидела на самом краю старого кресла — стальная пружина, сжатая до хруста, готовая распрямиться от любого шороха.

— Ты так похудела, Дори, — Катарин подвинула к ней тяжелую керамическую сахарницу. — Прямо просвечиваешь.

Дори взяла ложку двумя пальцами, словно та весила тонну. Постучала ею о край чашки.

— Всё хорошо, Кат. Она улыбнулась той самой блаженной, сытой улыбкой, от которой у Элис внутри всё скручивалось в ледяной узел. — Просто сессия накрыла. Выгорела немного.

Катарин прищурилась, подперев щеку кулаком. На кухне пахло мокрой шерстью их пальто и дешевой карамелью из диффузора.

— Ага, выгорела. Глаза стеклянные. Если мигрень добьет окончательно, у меня спазмалгон есть, я тебе дам. Или давай чаю покрепче?

— Не трогай её со своими таблетками, — голос Элис прозвучал слишком ровно, почти звеняще, разрезав кухонную духоту. — У неё всё под контролем.

Тишина стала плотной, как вода. В ней вязли даже тиканье часов и бульканье остывающего чайника. Катарин медленно повернула голову, переглянувшись с Алисой, которая молча грела озябшие руки о свою пиалу у плиты. Воздух густо пах ложью — сладковатой ванилью и застарелым железом, но никто не решился назвать этот запах вслух. Только Алиса едва заметно дернула плечом, отворачиваясь к раковине.

Когда они вышли на улицу, морось превратилась в настоящий дождь. Асфальт блестел антрацитом, осенние листья размазывались грязным месивом под подошвами. Дори достала из кармана куртки помятую пачку сигарет. Пальцы дрожали, когда она пыталась зацепить одну губами. Элис щелкнула старой зажигалкой «Zippo», давая ей огня. Огонек выхватил из полумрака впалые скулы Дори. Она затянулась глубоко, выпуская дым, и благодарно прижалась виском к плечу Элис.

Они шли медленно. Дори держала Элис под руку, тяжело опираясь, словно гравитация вдруг решила забрать её себе. Элис чувствовала сквозь влажную ткань куртки тепло любимого тела, слышала ровный пульс — чуть слабый, но удивительно спокойный. *«Вчера вечером. На лестничной клетке. Я брала ровно столько, чтобы утолить жажду. Не больше. Она сама подставила шею, прислонившись к перилам».*

— Эй! Красавицы! — оклик вырвал их из тягучего ритма шагов.

Марк догнал их широкими шагами, лохматый, в кожаной куртке нараспашку, от него несло холодным ветром и бензиновой гарью. Рядом с ним вышагивал высокий парень — светлые глаза, щетина, которая стоила дороже всей обуви Марка.

— Это Генри, мы росли в одном дворе, — Марк фамильярно хлопнул спутника по плечу, разбрызгивая капли воды. — Мы в парк, термосы, бутерброды, осенняя романтика. С нами? Хоть посмотрите на нормальных людей.

Элис уже открыла рот, собираясь вытащить привычное одиночество из ножен, сказать что-то про температуру и антибиотики, но Дори мягко перехватила её ладонь своей — свободной от сигареты — и переплела пальцы. От прикосновения повеяло могильным холодом.

— Пойдём. Мне нужно проветриться, — сказала она, стряхивая пепел прямо на тротуар.

Элис заглянула ей в глаза. Там не было ни страха, ни мольбы, только тихая, пугающая уверенность хозяйки, которая просто решила вывести своего ручного зверя на прогулку среди людей.

— Хорошо, — согласилась Элис, чувствуя, как тёмная гордость горячей волной поднимается от желудка к горлу. *«Она выбирает оставаться на свету. Со мной. Среди чужих глаз. Не прячется»*.

Они влились в общую болтовню. Шестеро на дорожках пустого парка. Генри травил байки про студенческие годы, громко жестикулируя; Марк оглушительно смеялся, запрокидывая голову; Катарин поддерживала вежливый шум, то и дело бросая на Дори обеспокоенные взгляды поверх шарфа. Дори шла вплотную, и её холодные пальцы намертво сцепились с пальцами Элис. Время от времени она затягивалась, и огонек сигареты вспыхивал во влажной мгле, как маяк.

— Чувствую себя почти живой, — выдохнула Дори вместе с облачком дыма так тихо, что слова осели паром прямо на губах Элис. — Спасибо.

Элис промолчала. Она лишь сжала эту хрупкую кисть сильнее, втягивая ноздрями влажный воздух, навсегда отравленный запахом меди, табака и старого мёда.

Впереди Генри поскользнулся на гнилом корне, выронив тяжелый металлический термос. Крышка с дребезгом откатилась под скамейку. Он нагнулся одновременно с Дори; их виски столкнулись с мягким, влажным стуком.

— Прости, неуклюжий медведь, — рассмеялся он, потирая голову. Его дыхание пахло дешевым мятным спреем.

— Ничего страшного, — улыбнулась Дори, отступая на шаг назад. В этот момент свинцовые тучи разошлись, и косой солнечный луч ударил сквозь кроны, упал на её лицо, подсветив бледную кожу жидким золотом.

Элис почувствовала, как внутри шевельнулось нечто липкое и холодное. Это была ревность. Настоящая ревность которую она никогда не хотела признавать. Ей захотелось шагнуть вперед, вклиниться между ними, закрыть Дори собой от этого слепящего света и чужого запаха.

Через час группа начала рассыпаться. Катарин с Алисой свернули к метро, кутаясь в один зонт на двоих. Марк увлек смеющегося Генри в сторону бара через дорогу.

Элис и Дори остались одни посреди опустевшей аллеи. Сигарета дотлела до фильтра, обжигая пальцы Дори. Та вздрогнула, очнувшись, и затушила бычок о подошву ботинка.

Дори долго смотрела вслед друзьям. Её взгляд был прозрачным, чистым, абсолютно трезвым.

— Хороший день, — сказала она.

— Да, — эхом отозвалась Элис, глядя, как под закатным солнцем на белой шее любимой проступают два аккуратных розовых полумесяца. Тонкая, едва заметная линия там, где кожа переходит в линию подбородка, скрытая высоким воротником водолазки. Следы были свежими, края слегка подсохли.

Элис взяла её за руку. Пальцы Дори были ледяными, несмотря на зажженную сигарету минуту назад.

— Пошли домой, — её собственный голос прозвучал низко, с грудным рычанием, перекрывая шум усиливающегося дождя.

Дори послушно шагнула за ней в спасительную темноту ближайшей арки, оставляя позади яркий, фальшиво-теплый мир человеческих сумерек