дожить до рассвета

Элис ждала крика, удара, того, что Дори в ужасе отшатнётся и попытается сбежать. Она была готова принять ненависть. Но она не была готова к тому, что произошло дальше.

Дори медленно моргнула, стирая ту самую слезу отвращения. Взгляд её изменился окончательно. Исчез затравленный зверёк. Исчезла сломанная кукла. На Элю смотрело существо, принявшее решение столь страшное и абсолютное, что оно выходило за рамки человеческой логики. Это было спокойствие фанатика у алтаря.

— Нет, — голос Дори прозвучал пугающе ровно, почти безжизненно. Хриплый шёпот исчез, сменившись мёртвой тишиной. — Ты ничего не разрушила.

Она медленно, с видимым усилием разжала пальцы под пледом. Её рука снова показалась на свету — белая, полупрозрачная кожа, сквозь которую просвечивали синие ниточки вен. Дори посмотрела на свои тонкие пальцы так, словно видела их впервые. Затем её взгляд вернулся к лицу Лизы.

— Я всё поняла, — продолжила она тем же ровным тоном врача, ставящего смертельный диагноз. — Голод — это часть тебя. Как дыхание. Значит... значит, тебе просто нужно есть.

Элис замерла. В груди похолодело. Она неверяще качнула головой, пытаясь найти в словах Дори спасительную лазейку, метафору, шутку.

— Что ты такое говоришь? Дори, нет. Мы найдём врачей. Психиатров. Есть препараты, терапия...

— Они не помогут, — перебила Дори. В её глазах не было паники, только бесконечная, всепоглощающая ясность. — Ты сама сказала. Он возвращается сильнее. Если ты будешь голодать, ты сорвёшься. Сорванная, ты выйдешь на улицу. И убьёшь кого-то другого. Кого-то, кто не знает тебя. Кто не выбрал эту тьму добровольно.

Она говорила о чужой жизни как о статистической погрешности, но при этом смотрела на Элис с такой невыносимой нежностью, что той стало физически больно дышать.

— Поэтому я выбираю нас, — прошептала Дори. Она начала медленно, ритуально развязывать тугой узел влажного полотенца на своих волосах. Ткань упала на колени, обнажив бледную шею и острые ключицы. — Я изучала анатомию, Эличка. Я знаю, где проходят артерии. Я знаю, что бедренная вена даёт достаточно крови, чтобы утолить твой голод надолго. Если брать понемногу, организм восстановится. Я сильная. У меня хороший гемоглобин.

Элис почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, пахнущим озоном перед грозой. Сердце пропустило удар, а затем забилось о рёбра с такой силой, что заболели кости.

— Замолчи. Прекрати. Не смей даже думать об этом! — прохрипела Элис, вскакивая на ноги. Впервые за весь вечер её движения стали резкими, хищными. Она нависла над диваном, инстинктивно принимая защитную стойку, загораживая собой Дори от самой себя. — Никогда. Слышишь? Лучше я сдохну от истощения. Лучше я запру себя в подвале и буду гнить заживо!

Но Дори не испугалась этой вспышки. Напротив, она чуть подалась вперёд, сокращая дистанцию, заглядывая снизу вверх в искажённое ужасом лицо любимой. Её собственная боль, страх и шок кристаллизовались в одну-единственную, острую как бритва мысль: *«Я сохраню ей жизнь любой ценой»*.

— Ты не сгниёшь, — возразила она мягко, и от этого мягкого голоса у Эли подогнулись колени. Она опустилась обратно на пол, цепляясь пальцами за ворс ковра, чтобы не упасть. — Я не позволю. Я буду следить за твоим питанием. За анализами. Мы будем делать переливание мне, если я начну слабеть. Я стану твоей фермой, котёнок. Твоим личным, стерильным источником.

Слово «ферма» повисло в воздухе липким, тошнотворным пятном. Оно было настолько чудовищным, что должно было убить остатки любви между ними. Но вместо этого Элис увидела в глазах Дори нечто более страшное, чем безумие — абсолютную, жертвенную любовь. Ту самую тёмную материю созависимости, которая питала саму Элис все эти годы, но вывернутую наизнанку.

— Посмотри на меня, — Дори взяла ледяную руку Элис в свои. Пальцы девушки были холоднее камня. — Разве твоя тьма когда-нибудь причиняла мне боль? — Она задрала рукав своей футболки. Выше локтя, там, где ткань плотно прилегала к коже, проступали багрово-синие созвездия старых синяков. Следы укусов. Десятки заживших отметин, которые Элис оставляла в моменты потери контроля, думая, что спит или находится в бреду. — Мне всегда было только хорошо. Тепло. Правильно. Я доверяю твоим зубам больше, чем рукам любого хирурга.

Это было невозможно. Немыслимо. Логика рассыпалась в прах перед лицом такого извращённого, больного альтруизма. Элис зарычала — низко, горлом, звук вырвался против её воли. Это был рык зверя, защищающего добычу от самого охотника.

— Закрой свой рот! — прорычала она, сжимая хрупкое запястье Дори до побелевших костяшек. — Ты бредишь! Это гребаный Стокгольмский синдром! Очнись, он убил кого-то сегодня! Эта кровь в ванной — реальная! Я монстр!

— Ты моя, — тихо ответила Дори, и её свободная ладонь легла на щёку Элис, заставляя ту смотреть прямо в этот океан жертвенности. — А моё принадлежит тебе. Всегда принадлежало. Просто... раньше ты брала его случайно. По ночам. Тайком. Давай перестанем играть в прятки. Давай сделаем это правильно. Под контролем. Только ты и я. Наш маленький мир, о котором ты говорила. Без грязи чужих улиц. Без полиции. Без лжи.

В горле у Элис пересохло. Мир сузился до размеров этой комнаты, до прикосновения этих ледяных пальцев к её горячей, мокрой от стыда и ужаса щеке. Она боролась. Каждая клетка её тела кричала, что нужно оттолкнуть Дори, вызвать скорую, сдать себя властям, лечь в психушку строгого режима — сделать что угодно, лишь бы эта святость, это добровольное расчеловечивание прекратились.

Но потом она посмотрела на губы Дори. Вспомнила вкус её кожи. И осознала самое дно своего падения: если Дори сейчас предложит, она согласится. Прямо здесь, на пропитанном чужими слезами ковре. Потому что идея владеть телом любимого человека абсолютно, имея законный, данный с любовью доступ к его шее, была самым тёмным, самым сладким искушением во вселенной.

Её контроль дал трещину. Зверь внутри неё, почуяв запах разрешенного греха, перестал метаться. Он лёг на дно грудной клетки и довольно, сыто заурчал.

Пальцы Элис, сжимавшие запястье Дори, дрогнули. Хватка ослабла. Она медленно, завороженно перевела взгляд с глаз девушки на пульсирующую ямку у основания её шеи.

— Дори... — выдохнула она, и в этом имени звучала мольба утопающего. — Прошу. Не делай меня этим чудовищем. Не давай мне разрешения.

— Я люблю тебя, — прошептала Дори в ответ. — Больше воздуха. Больше страха. Позволь мне спасти тебя.

Она наклонилась ближе, закрывая глаза, интуитивно, покорно подставляя горло под удар. Или под поцелуй. Граница между актом каннибализма и высшим проявлением близости стёрлась навсегда. Комната поплыла перед глазами Элис. Запах мелиссы с кухни внезапно стал запахом железа и меди.