юность.

на лестничной площадке между этажами было темно и сыро. единственная лампочка под потолком мигала, бросая жёлтые тени на облупившиеся стены. миша стоял у подоконника, прислонившись спиной к батарее, и курил.

валя подошёл, встал рядом. зачем-то тоже достал сигарету, прикурил от мишиной зажигалки. они курили молча, глядя в грязное окно, за которым ничего не было видно — только чёрная стена соседнего дома.

— чего свалил? — спросил валя тихо, чтобы голос не дрожал.

миша выдохнул дым, не глядя на него.

— побольше с сестрой моей обжимайся, — сказал он с какой-то ледяной усмешкой, от которой у вали похолодело внутри.

— миш, ты чего.. — валя повернулся к нему. — это она сама. я ничего не делал. ты же видел.

— видел, — миша щёлкнул зажигалкой, зажёг, потушил. — красиво она к тебе прижималась.

— да мы ведь друзья просто, — валя почувствовал, как внутри закипает обида. — ещё давно определились, когда я поцеловать её не смог. ты же знаешь. я тебе рассказывал.

миша наконец повернул голову, посмотрел на него. в темноте его глаза блестели — не как обычно, а с каким-то холодным отблеском.

— оправдывайся дальше, — сказал он ровно.

валя почувствовал, как к горлу подкатывает комок. он не хотел ссориться. не хотел, чтобы миша думал, будто он интересуется лизкой. но он и не знал, как правильно сказать, чтобы тот поверил.

— миша, ты чего такой ревнивый? — выпалил он, потом испугался собственной смелости.

миша замер. отбросил окурок, затушил ногой. шагнул ближе — так, что между ними осталось полшага.

— а что, уже испугался? — спросил он тихо.

— нет, — валя поднял голову, глядя ему в глаза. — просто хочу объяснить, что твоя ревность беспочвенна.

миша молчал. его лицо в мигающем свете лампы выглядело бледным, уставшим. он провёл рукой по волосам, откидывая кудри со лба, и валя заметил, что пальцы дрожат.

— ревную = не хочу, чтобы тебя..  увели, — сказал миша глухо, почти шёпотом. — шаришь?

у вали перехватило дыхание. он смотрел на мишу и видел в его глазах то, чего никогда не замечал раньше — страх. миша боялся, что валя уйдёт. что выберет кого-то другого. что то, что между ними только началось, закончится, не успев расцвести.

— кто меня уведёт-то, миш? — спросил валя тихо. — я никуда не собираюсь. и лизка мне не нужна. никогда не была нужна.

миша смотрел на него долго. так долго, что валя начал бояться, что сказал что-то не то. потом миша вдруг выдохнул — шумно, прерывисто — и прижался лбом к его плечу. просто стоял, уткнувшись в кофту, и молчал. валя осторожно поднял руку, положил на затылок миши, сжал тёплые кудри. миша поднял голову от валиного плеча, и в темноте их глаза встретились. лампочка под потолком всё мигала, выхватывая то полосу на щеке миши, то его пальцы, которые оказались на валиной талии. валя не дышал. он стоял как замороженный, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как воздух становится слишком плотным. дышать стало тяжело.

миша не отстранялся. наоборот, он наклонился ближе — и его губы коснулись шеи вали. прикосновение было лёгким, но по коже побежали мурашки, и валя выдохнул — не то всхлип, не то стон. миша не остановился. он целовал его шею. потом чуть выше, за ухо, потом снова вниз, к ключице, которая выглядывала из ворота серой кофты. валя забыл, как дышать. его руки висели по швам, пальцы дрожали. он чувствовал, как миша покусывает кожу — осторожно, не больно, оставляя лёгкий след, который, наверное, покраснеет и будет гореть ещё несколько часов. от этого хотелось закрыть глаза, откинуть голову назад и просто таять. но он боялся пошевелиться — вдруг миша подумает, что ему не нравится. а ему нравилось. так сильно, что в груди становилось тесно, а внизу живота затягивался тугой узел.

миша оторвался от шеи, посмотрел на него. глаза блестели в темноте. и вдруг руки миши скользнули под его кофту. пальцы — холодные, чёрт, почему они такие холодные? — коснулись голой талии, и валя дёрнулся, потому что это было неожиданно и остро, как удар. но миша не убрал руки. он провёл по рёбрам, по животу, по спине.

— м-м-м, — выдохнул миша куда-то ему в шею, и валя почувствовал этот звук всем телом.

он больше не мог стоять. он запустил пальцы в мишины кудри и потянул на себя, заставляя поднять голову. их губы встретились. теперь целовал валя, неумело, жадно. он что-то доказывал, но что именно? сам не понимал.

миша не отстранялся. он ответил — глубоко, медленно, как будто у них была вечность. его руки всё ещё были под кофтой вали, гладили поясницу, поднимались выше, останавливались, снова опускались. валя чувствовал каждое прикосновение. он сам не заметил, как его руки тоже полезли под мишину кофту — та самая серая растянутая футболка, которая вечно съезжала с плеча. кожа миши была горячей, валя провёл ладонями по его спине, почувствовал позвонки, лопатки, и у него закружилась голова.

они целовались минуту, две, три. валя потерял счёт. он целовал мишу и чувствовал, как губы немеют, как воздух заканчивается, но остановиться не может. миша тоже не мог. они вжимались друг в друга на этой грязной лестничной площадке, под мигающей лампочкой.

миша прервал поцелуй первым. он тяжело дышал, опираясь лбом о лоб вали.

— бледный, — выдохнул он. — ты... мы...

валя не дал ему договорить. он снова впился в его губы. миша застонал — тихо, почти неслышно — и его руки сжались на талии вали сильнее, притягивая ближе. валя сам не понял, как его собственные руки скользнули ниже, за пояс мишиных джинсов, куда-то туда, где кожа была ещё горячее, и пупок, и лёгкие волоски...

миша вдруг дёрнулся, перехватил его запястье, остановил. валя открыл глаза, не понимая, что случилось. миша смотрел на него — его лицо было красным даже в полутьме, глаза блестели, губы припухшие.

— тише, — сказал он, и в голосе не было злости, только что-то похожее на панику. — тише, бледный. хватит.

и вдруг — щелчок. миша легонько, почти по-детски, щёлкнул его по носу. валя моргнул, опешил.

— всё, — сказал миша, отстраняясь и поправляя кофту. — надо возвращаться. нас уже хватились, наверное.

валя стоял, чувствуя, как горят губы, как трясутся руки, как тело не слушается. ему хотелось сказать: «нет, давай ещё хотя бы минуту». но язык не поворачивался. он просто смотрел, как миша застёгивает свою кофту, поправляет кудри, достаёт пачку сигарет и зачем-то пересчитывает их.

— ты чего? — спросил наконец валя. голос охрип, будто он пробежал марафон.

— ничего, — миша пожал плечами, но улыбнулся — смущённо, почти по-мальчишески. — пошли, а то лизка сюда полезет. тогда точно всё.

валя выдохнул. внутри всё ещё бурлило, хотелось продолжения, но он понимал — миша прав. не здесь. не сейчас.

они полезли на крышу. миша первым, валя за ним.

на крыше всё было по-прежнему: музыка, смех, лизка, которая спорила с кем-то о чём-то. никто не заметил их отсутствия, или сделал вид. валя сел на своё место, посмотрел на звёзды. губы всё ещё горели, и он облизнул их — почувствовал привкус мишиных сигарет.

телефон в кармане завибрировал. он достал, прочитал:

«миша вишневский: ты в порядке?»

валя улыбнулся, напечатал:

«валентин тимошенко: да. а ты?»

«миша вишневский: тем более»

валя спрятал телефон, уткнулся взглядом в небо, но видел перед собой только мишино лицо — припухшие губы, растрёпанные кудри, глаза.. он всё ещё чувствовал его пальцы на своей талии, горячее дыхание на шее, лёгкие укусы, от которых кожа горела. ему казалось, что все вокруг видят эти следы, хотя под кофтой их не было видно. он поправил воротник, сделал вид, что замёрз.

миша курил, глядя в небо. его пальцы чуть дрожали — валя заметил, когда тот передавал сигарету соседу. или показалось. он сам дрожал так, что зубы стучали. хотя было не холодно. он подвинулся ближе, стараясь не подавать виду.

— холодно тебе? — спросил миша вполголоса, не поворачивая головы.

— нет, — соврал валя.

лизка что-то рассказывала про свою подругу катю, которая теперь влюбилась в парня из параллели, а он не обращает на неё внимания. валя не слушал. он слушал, как миша дышит — ровно, спокойно, только иногда сбиваясь, когда их плечи касались, и все разговоры переставали иметь значения, если они не о нем. не о мишке.

— пойдём домой? — спросил миша через полчаса, когда народ начал расходиться.

— пойдём, — кивнул валя.

они спустились вниз, попрощались с остальными у подъезда. лизка ушла с девчонками курить за школу — не хотела возвращаться домой без брата. миша и валя остались вдвоём.

— проводишь? — спросил валя.

— риторический вопрос, — сказал миша.

они шли по темным улицам частного сектора, держась на расстоянии, чтобы никто не увидел. но иногда их руки касались, и валя ловил себя на мысли, что хочет взять мишу за руку. не может, но хочет.

у калитки они остановились.

— ну, — сказал миша. — давай, завтра увидимся.

— давай, — ответил валя.

миша огляделся — никого. быстро шагнул ближе, поцеловал в щеку и сразу отстранился.

— спокойной ночи, бледный.

— спокойной ночи.

миша ушёл, не оглядываясь. валя стоял, прижимая ладонь к щеке, и чувствовал, как внутри всё поёт. даже не от поцелуя — от того, что всё это было. и будет. наверное.

он зашёл во двор, поднялся на крыльцо. в доме горел свет — отец ещё не спал. валя вздохнул, толкнул дверь. окрик отца: «где шлялся?» — «гулял» — «опять?» — и мать, которая выглядывает из кухни, уставшая, с мокрыми руками.

валя прошёл в свою комнату, закрыл дверь. лёг на кровать, уставился в потолок. телефон звякнул:

«миша вишневский: завтра после школы го ко мне? лизки не будет, предки на работе»

валя улыбнулся в темноту.

«валентин тимошенко: приду»

суббота началась с того, что валя проснулся за час до будильника. он лежал, глядя в потолок, и улыбался — потому что сегодня после классного часа они увидятся. миша позвал к себе. лизки не будет, родителей нет. они будут вдвоём, в его комнате, в синем свете монитора. или без него. валя не знал, что они будут делать, но сердце колотилось от одного только слова «вдвоём».

он встал, умылся. мать на кухне грела завтрак, отец ещё храпел. валя съел кашу, почти не чувствуя вкуса, и выбежал из дома, хотя до школы было ещё полчаса.

в школе было пусто — только уборщица мыла полы в коридоре, да вахтёрша пила чай в своей каморке. валя прошёл к своему кабинету, сел на подоконник, достал телефон. написал мише: «привет, я уже в школе. во сколько освободишься?» ответа не было. миша, наверное, спал или ещё не заходил в вк.

на классный час все потянулись в актовый зал. что-то про профориентацию — нудное, длинное, с презентацией и голосом завучки, который убаюкивал. валя сидел на последнем ряду, слушал вполуха, думал о своём. он уже мысленно был в мишиной комнате — сидел на его кровати, слушал его голос, чувствовал его плечо рядом.

на большой перемене он вышел в коридор. валя искал глазами мишу. он знал, что тот учится в другом крыле. иногда они пересекались на переменах. сегодня валя специально пошёл в то крыло, чтобы увидеть его. хотя бы мельком.

и он увидел. миша вышел из своего кабинета — в чёрной кофте, с рюкзаком через плечо, кудри растрёпаны. он что-то говорил какому-то пацану, смотрел в телефон. валя шагнул ему навстречу, улыбнулся, уже хотел сказать «привет»...

миша прошёл мимо. он прошёл прямо мимо вали, не обернувшись, не кивнув, не замедлив шага. его плечо почти задело плечо вали, но он даже не посмотрел в его сторону. будто валя был пустым местом. будто они не целовались вчера на лестнице. будто не договаривались сегодня встретиться.

валя замер. слова застряли в горле. он смотрел на спину миши, которая удалялась по коридору, и не мог дышать. внутри всё оборвалось — как будто кто-то выдернул стул из-под него. он стоял посреди коридора, и мимо него шли люди, толкали плечами, но он не двигался.

«что это было? — думал он. — он не заметил? не увидел? сделал вид? но зачем?»

он попытался вспомнить, не сделал ли чего-то не так. может, миша обиделся за вчерашнее? за то, что они чуть не зашли слишком далеко? но он сам остановил, сам сказал «хватит». валя не настаивал. он сделал всё, как просил миша. почему же теперь тот проходит мимо, будто они чужие?

валя пошёл обратно в свой кабинет, не чувствуя ног. он сел на своё место, уставился в стол. одноклассники что-то обсуждали, смеялись, но он не слышал их. он слышал только, как бьётся сердце — глухо, где-то в горле. он достал телефон, открыл диалог с мишей. последнее сообщение — его «привет, я уже в школе». миша прочитал его. но не ответил.

«миша вишневский в сети».

валя смотрел на эту зелёную точку, которая горела, и не понимал. миша был онлайн. он мог ответить. мог написать «привет, я тебя видел». но не написал. он просто прошёл мимо. как будто они не существовали друг для друга.

валя хотел написать: «ты чё?», «что случилось?», «почему не поздоровался?» — но пальцы не слушались. он боялся узнать ответ. вдруг миша скажет, что передумал? что вчерашнее было ошибкой? что он не хочет, чтобы кто-то знал? что валя ему надоел?

он закрыл телефон, положил его на парту. внутри было пусто и больно, как после того, как отец вырвал из рук свежий рисунок. только отец был привычным злом. а миша — нет. миша не должен был так делать.

классный час кончился. все вставали, собирали вещи. валя сидел и смотрел в одну точку. лизка подошла к нему, толкнула плечом:

— бледный, ты чего? лицо как у призрака.

— всё нормально, — сказал он, не глядя на неё.

— не похоже, — лизка прищурилась. — что, тебя миша напугал? он сегодня злой ходит, я утром видела. настроения у него нет.

валя поднял на неё глаза. «настроения нет». может, поэтому он не поздоровался? может, ему было плохо, и он не хотел никого видеть? валя сам иногда так делал — закрывался, ни с кем не говорил, если на душе скребло.

но внутри всё равно ныло. он хотел, чтобы миша хотя бы взглянул на него. хотя бы кивнул. а он прошёл мимо, как сквозь стекло.

внутри закипала обида, смешанная со страхом. валя убрал телефон в карман, встал, взял рюкзак. надо было идти домой. или не домой. он не знал. он просто шёл по коридору, смотрел под ноги, стараясь не смотреть по сторонам.

в конце коридора маячила знакомая фигура. миша стоял у окна, смотрел в телефон. валя замедлил шаг. сердце колотилось. он подошёл ближе. миша поднял глаза, увидел его, и на его лице мелькнуло что-то — удивление, сожаление, вина. он открыл рот, но валя не дал ему сказать.

— привет, — сказал валя тихо, глядя ему в глаза. — я сегодня тоже не в настроении.

и прошёл мимо, не останавливаясь. спиной он чувствовал взгляд миши — тяжёлый, виноватый. но не обернулся. он вышел на улицу, где светило апрельское солнце, и вдруг понял, что внутри не больно. просто пусто. как после долгой болезни, когда температура спадает и остаётся только слабость.

валя прошёл мимо ларька, мимо знакомой остановки, мимо старого тополя, который уже распустился мелкими зелёными листочками. весна наступала, а внутри было серо, как февральское небо. он злился. не на мишу, нет — на себя. на то, что позволил себе поверить. на то, что разрешил себе думать, будто это что-то настоящее.

телефон затих. валя выдохнул, но не облегчённо — с каким-то глухим разочарованием. «сдался», — подумал он. «надоело писать, и правильно». но через минуту телефон снова завибрировал — на этот раз звонок. валя вытащил его, посмотрел на экран, на это имя, на буквы, которые складывались в лицо, в кудри, в родинку на шее, и чувствовал, как внутри всё трясётся. он хотел ответить. хотел услышать его голос, спросить, зачем он так сделал, получить объяснение. но обида была сильнее.

он нажал красную кнопку. сбросил звонок.

и сразу зашёл в настройки, открыл диалог с мишей и нажал «заблокировать». не потому, что хотел, а потому, что боялся, что не выдержит, напишет первым, скажет что-то, о чём потом будет жалеть. ему нужно было время. хотя бы несколько часов. чтобы понять, что он чувствует. чтобы решить, стоит ли всё это того.

он убрал телефон в карман и пошёл дальше, чувствуя, как мир вокруг становится тише. без уведомлений, без вибраций, без мишиных сообщений. внутри было пусто — не как раньше, когда он сидел в своей комнате и ждал хоть какого-то внимания. теперь он сам выбрал эту пустоту. и это было странно.

дома он скинул кеды, прошёл в комнату, закрыл дверь, лёг на спину, уставился в потолок. в комнате было тихо — только тикали часы на стене и где-то за окном шумели птицы. он закрыл глаза и попытался не думать о мише. но перед глазами всё равно стояло его лицо — удивлённое, когда он его окликнул. и взгляд — виноватый, когда валя прошёл мимо. и голос, который, наверное, сейчас звал его, но он не слышал.

«правильно я сделал?» — спросил он себя. он не знал. знал только, что не готов говорить. что боится услышать что-то, что сломает их окончательно. или что не услышать ничего — и сойти с ума от неизвестности.

он так и лежал, глядя в потолок, пока за окном не начало темнеть. апрельский день угасал медленно, как свеча на ветру. и валя чувствовал себя так же — колеблющимся, погасшим. но когда в дверь постучали, и мать позвала ужинать, он встал, вышел на кухню, съел что-то не помня вкуса, и вернулся в свою комнату. снова взял телефон. разблокировал, зашёл в настройки, увидел мишу в чёрном списке. палец завис над кнопкой «разблокировать». но он не нажал. потому что боялся, что как только разблокирует, сразу же напишет: «прости, я дурак, не молчи». а он хотел, чтобы первым написал миша. чтобы тот доказал, что ему не всё равно. чтобы тот пришёл к нему. как тогда, ночью.

валя отложил телефон, закрыл глаза и стал ждать. сам не знал чего — может, чуда. или того, что миша снова появится за забором. или что завтра всё наладится. но пока он ждал, в груди было пусто и холодно, как в мартовскую ночь, когда они ещё не были вместе. как будто всё, что было между ними, — синий свет, поцелуи, тепло ладоней — растворилось в сером апрельском вечере, оставив только горечь и недоумение.

валя лежал на кровати, уставившись в потолок, когда в дверь постучала мать. негромко, но настойчиво.

— валя, — сказала она, приоткрывая дверь. — к тебе гости.

он не сразу понял. гости? к нему? кто может прийти к нему в субботу вечером, когда он никому не нужен, даже себе? он хотел сказать «скажи, что меня нет», но не успел. мать уже отошла от двери, и в коридоре послышались шаги.

в дверях его комнаты появился миша.

валя сел на кровати, не веря своим глазам. миша стоял на пороге, запыхавшийся, в той же чёрной кофте, с растрёпанными кудрями, с красными щеками. он смотрел на валю и не подходил ближе, будто боялся, что тот выгонит его. в руках у него был телефон — тот самый, с которого он звонил.

— бледный, — сказал миша, и голос его был хриплым, будто он бежал всю дорогу или не спал неделю. он прикрыл дверь, повернулся, помолчал еще пару секунд. — ну прости. валюш, пожалуйста.

валя смотрел на него, и внутри всё дрожало. он хотел злиться. но слова застряли в горле, потому что миша стоял перед ним и смотрел так, будто от ответа зависела его жизнь. он назвал его «валюш». никому нельзя так говорить. никто никогда не называл его так. даже мать — только «валя» или «бледный» в компании. а миша сказал. и это слово разбило вдребезги всю его обиду.

— ты.. — выдавил валя. голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — ты прошёл мимо меня, как будто я пустое место. даже не поздоровался. сколько раз ты еще будешь так делать?

миша шагнул в комнату. стоял в центре, не решаясь подойти ближе, и его глаза блестели.

— знаю, — сказал он тихо. — я идиот, валь. я просто... с утра день не задался, я был злой, я не хотел ни с кем разговаривать. а потом увидел тебя и.. испугался. испугался, что я сорвусь на тебе. я хотел подойти, честно. хотел, но не смог.

валя молчал, глядя на него. внутри обида ещё теплилась, но уже начинала таять, как снег под апрельским солнцем.

— мог кивнуть, — сказал он тихо. — я бы понял.

— мог, — миша провёл рукой по волосам, откидывая кудри. — я не думал, что тебя это так.. заденет. но я ведь сразу понял, что натворил. сразу. как только прошёл мимо, я уже хотел вернуться, но ты пошёл в другую сторону. я звонил тебе, я писал. а ты заблокировал меня.

валя смотрел на него и видел, как дрожат ресницы, как он покусывает губу.

— сейчас зачем ты пришёл? — спросил валя, хотя уже догадывался.

— а что мне нужно делать? — ответил миша. — на самотек все пустить? я не хочу тебя терять. особенно из-за моего дурацкого характера.

он сделал ещё шаг — теперь они стояли так близко, что валя чувствовал его дыхание.

— простишь? — спросил миша почти шёпотом.

валя молчал пару секунд, разглядывая его лицо — бледное, уставшее, такое родное. потом он протянул руку и взял мишу за пальцы.

— прощу, — сказал он. — если больше так не будешь.

— не буду, — быстро сказал миша. — клянусь.

валя хмыкнул, но не смог сдержать улыбку. миша тоже улыбнулся — робко, облегчённо. он притянул валю к себе, обнял, уткнулся носом в его шею, как тогда на лестнице. валя обнял в ответ, чувствуя, как по спине разливается тепло.

— я всё равно на тебя злюсь, — пробормотал валя в мишину макушку, но голос звучал несерьёзно.

— злись, — ответил миша, не отрываясь от его шеи. — я заслужил. но я хочу, чтобы ты знал: я не забуду, как ты прошёл мимо меня и сказал «я тоже не в настроении». это было круто.

валя усмехнулся.

— ты заслужил, — повторил он слова миши.

миша засмеялся — тихо, но искренне, поцеловал валю в лоб.

— гулять пойдешь? — спросил миша. — я знаю место одно, где вишня зацвела. я видел сегодня.

валя посмотрел на него. вишня. вишневский. миша улыбался, и его глаза блестели в полумраке комнаты. валя кивнул.

они шли по тёмным улицам, и апрельская ночь обнимала их тёплым, почти летним воздухом. где-то за заборами лаяли собаки, в окнах горел жёлтый свет, и пахло сырой землёй, из которой только-только полезла первая трава. миша вёл его куда-то в сторону старых садов, где за покосившимися заборами росли яблони и вишни. они прошли мимо заброшенного дома с выбитыми окнами, мимо гаража, на котором кто-то написал баллончиком «кс го лучше», и остановились у низкого забора, за которым белели стволы деревьев.

— смотри, — сказал миша, кивая вперёд.

валя посмотрел. в темноте почти ничего не было видно, но когда глаза привыкли, он разглядел ветки, усыпанные мелкими белыми цветами. вишня цвела. не так ярко, как днём, но в лунном свете она казалась светящейся — нежной, хрупкой.

— красиво, — выдохнул валя.

— я знал, что тебе понравится, — миша перелез через забор, придержал проволоку, чтобы валя не порезался. — давай, тут никто не ходит, я уже проверял.

валя перелез следом, приземлился на мягкую землю, пахнущую прелой листвой. они пошли между деревьями — старыми, с корявыми стволами, покрытыми мхом. валя поднял голову и увидел, как цветы висят прямо над ним, почти касаясь лица. он потянулся рукой, осторожно коснулся лепестка — он был влажным, прохладным.

— там дальше есть скамейка, — сказал миша, показывая вперёд. — мы с пацанами сидели тут в прошлом году. почти никто не знает.

они вышли на небольшую поляну, где действительно стояла старая деревянная скамейка, почти вросшая в землю. миша сел, похлопал рядом. валя тоже сел. между ними осталось расстояние в ладонь, и валя не знал, сократить его или нет. но миша решил за него — он подвинулся, прижался плечом к его плечу.

миша молчал, глядя на дерево. его рука лежала на колене, пальцы чуть подрагивали, будто он хотел что-то сказать, но не решался. валя смотрел на его профиль и тоже молчал, чувствуя, как внутри зреет желание заговорить, вывалить на кого-то всё, что накопилось за эти годы. но он не знал, с чего начать.

— слушай, — начал он и замолчал.

— м? — миша повернул голову, взглянул на него. в темноте его глаза блестели.

— ты когда-нибудь чувствуешь, что ты не на своём месте? — спросил валя, глядя куда-то в сторону, на цветущие ветки. — ну, как будто ты живёшь не свою жизнь.

миша не ответил сразу. его пальцы перестали дрожать, он сжал их в кулак, потом разжал. валя заметил этот жест и понял, что попал в точку.

— есть момент, — сказал наконец миша, и голос его был тихим. — с детства так. как будто я в чужом теле. или в чужой квартире. вот, — он кивнул куда-то в сторону, где за забором угадывался свет из окон его дома, — там я вообще никогда не чувствовал себя своим.

— у меня также, — валя чуть подвинулся ближе, чувствуя тепло от мишиного плеча. — я даже имя своё ненавижу. всегда ненавидел. потому что отец... он постоянно говорил, что я девка, что я не мужик. а я верил.

миша повернулся к нему, и в его взгляде появилось что-то похожее на понимание.

— бил? — спросил миша.

— маму бил. а меня похуже, — валя покачал головой. — словами. но они бьют хуже, знаешь? он мог войти в комнату, вырвать рисунок из рук, скомкать и сказать, что я занимаюсь хернёй. что я никогда ничего не добьюсь.

он замолчал, чувствуя, как горло начинает сжиматься. он не хотел плакать, тем более при мише. но слова сами вырывались наружу, как будто плотина, которую он строил годами, наконец дала трещину.

— уебок, — сказал миша и сплюнул на пол. — моё имя мне тоже отец дал. он ушёл, когда я был маленьким. я его не помню почти. но имя осталось. и мать иногда смотрит на меня и видит его. не меня. его.

валя посмотрел на мишу, на его профиль, который стал каким-то напряжённым. он не знал, что ответить, поэтому просто положил ладонь на руку миши — осторожно, спрашивая разрешения. миша не отдёрнул руку. наоборот, он чуть повернул ладонь, позволяя вале коснуться пальцев.

— а ты с ним никогда не хотел встретиться? — спросил валя.

— нет, — миша покачал головой. — даже не знаю, жив ли он. и знать не хочу. мать  терпела его, пока не решилась уйти. она думала, что я не помню. но я помню. не его лицо, но страх. темноту. её синяки.

валя почувствовал, как холодок пробежал по спине. он видел, что миша не любит говорить о семье, но даже подумать не мог, насколько все тяжело.

— моя мать тоже терпит, — сказал он тихо. — она не уходит, потому что боится. или потому что некуда идти. я не знаю. я её ненавижу за это. и одновременно жалею. потому что она ведь тоже человек.

— а я мать почти не виню, — миша говорил ровно, но валя чувствовал, как его пальцы сжимаются под его ладонью. — она старалась. но она выбрала его. алексея. я его никогда не прощу. и её тоже, наверное. хотя она, может, и не знает, что я на неё злюсь.

—  знает, думаю, — уверенно сказал валя. — матери всегда знают.

они замолчали. ветер снова качнул ветки вишни, и несколько лепестков упали на скамейку, на их руки. белые, мягкие, почти невесомые. валя поднял один, покрутил в пальцах.

— я раньше думал, что вишня всегда розовая, — сказал он, чтобы сменить тему. — а она белая. я впервые увидел такую.

— бывает и розовая, — миша усмехнулся — впервые за этот разговор. — в нашей деревне у бабки тоже белая была. я помню, как мы собирали её, и она лепила вареники. а я не любил вареники с вишней. слишком сладко.

валя улыбнулся, представив маленького мишу, который сидит на кухне у бабушки и морщится от сладкого вареника. эта картина была такой тёплой и далёкой, что ему вдруг захотелось узнать ещё больше.

— а в детстве ты кем хотел быть? — спросил он.

миша задумался. его пальцы чуть расслабились под валиной ладонью.

— не знаю. космонавтом, наверное. или пожарным. как все.

— а я хотел быть художником, — сказал валя, и сам удивился своей смелости. — я никогда никому не говорил, кроме близких. но я правда хотел. рисовать людей, города, чувства. чтобы люди смотрели на мои рисунки и понимали, что они не одни.

миша молчал. валя уже начал жалеть, что сказал это, как вдруг миша повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза.

— ты им станешь, — сказал он просто. — художником. я не сомневаюсь.

валя почувствовал, как внутри снова становится тесно, но уже не от боли — от чего-то другого, тёплого.

— откуда ты знаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— потому что я видел твои рисунки, — ответил миша. — даже те, что ты не показывал. я подглядел. ты рисовал закаты. и людей. и у них были глаза. живые. таких не рисуют те, кто не станет художником.

валя молчал, переваривая услышанное. он чувствовал, как внутри разливается тепло, как колючий комок обиды на отца, на школу, на весь мир, начинает таять. он не знал, что сказать, поэтому просто сжал пальцы миши в своей ладони.

— у тебя есть кто-то, с кем ты можешь поговорить? — спросил он. — ну, кроме меня. чтобы вывалить вот это всё?

— один друг, но чтобы прям так, нет, — честно ответил миша. — я никогда ни с кем не говорил об этом. только с тобой сейчас.

— и как тебе? — валя чуть улыбнулся.

— странно, — миша тоже улыбнулся — неуверенно, словно пробуя новое слово. — но не плохо. как будто я снял рюкзак, который носил сто лет.

валя засмеялся — негромко, но искренне. внутри стало легко, свободно, как будто он тоже снял свой рюкзак.

— а ты бы хотел, чтобы мы могли быть просто... ну, без всего этого? — спросил валя, показывая рукой куда-то в сторону.

— без всего этого? — миша переспросил. — а там остались бы мы? без этого мы были бы другими. я не хочу быть другим. я хочу быть с тобой. какой есть.

валя почувствовал, как сердце пропустило удар. он не знал, что сказать на это, поэтому просто придвинулся ближе, уткнулся носом в плечо миши, в его мягкую кофту. миша обнял его свободной рукой. они сидели так, обнявшись, под белой вишней, и ничего больше не говорили. потому что всё важное уже было сказано. всё остальное — тишина, ветер, запах цветов и далёкий шум города — говорило само за себя.

миша не рассказывал про олю. это было слишком давно и слишком глупо, чтобы вспоминать. но иногда, когда он оставался один и в голове прокручивались старые плёнки, он думал о том, как всё начиналось.

четвёртый класс. оля сидела за соседней партой, собирала волосы в высокий хвост, и от неё пахло блеском для губ с арбузом. она была отличницей, ходила на гимнастику, всегда аккуратная, всегда с идеальными бантиками и белыми носочками. её хвалили учителя, родители, даже завуч. она была той девочкой, на которую все равнялись.

а миша был просто мишей — вечно с растрёпанными волосами, с двойками по поведению, с отцом, который ушёл, и матерью, которая вечно была уставшей. он не знал, зачем оля на него посмотрела. но она посмотрела. и он подумал, что это, наверное, и есть то самое.

они начали встречаться. ну, как встречаться в четвёртом классе — держаться за руки на перемене, писать записки, обмениваться смайликами в одноклассниках. миша ходил за ней по коридору, таскал её портфель, покупал ей шоколадки на карманные деньги.

но внутри было как-то.. никак. он смотрел на неё, на её идеальные бантики, и не чувствовал ничего, кроме усталости. она рассказывала про гимнастику, про оценки, про то, как её мама купила новые туфли, а он слушал и думал о том, как быстрее дойти до дома и сесть за комп.

— ты какой-то странный, — сказала она однажды, когда они сидели на скамейке у школы. — ты меня вообще любишь?

миша замялся. он не знал, что такое любовь. он думал, что это когда кто-то смотрит на тебя так, как она — и ты должен смотреть в ответ. но он смотрел и ничего не чувствовал. только страх, что он опять неправильный, что с ним что-то не так.

— люблю, — сказал он, потому что так надо было.

через две недели она рассталась с ним. сказала, что он ей не подходит, что он не дарит цветы, что он не умеет разговаривать. миша кивнул, пожал плечами и ушёл. дома он сел за комп, включил доту и играл до ночи. он не плакал. он даже не расстроился. он просто почувствовал облегчение — как будто снял костюм, который был слишком тесен.

потом были ещё девочки. в шестом классе, в седьмом, в восьмом. все они были одинаковыми — красивыми, правильными, с идеальными бантиками или без. он пытался снова и снова, ходил с ними на свидания, целовался, держал за руки. но внутри всё равно было пусто.

и он начал думать, что с ним что-то не так. что он сломанный. что он никогда не сможет чувствовать то, что чувствуют другие. он начал прятаться в своей комнате, в синем свете монитора, где не надо было ничего чувствовать. где можно было быть никем и всем одновременно.

а потом появился бледный. и миша почувствовал, как в груди что-то ёкнуло, когда тот стоял в дверях его комнаты. он не понял сразу, что это. это было не похоже на те пустые чувства, которые он испытывал к оле и другим девочкам. это было остро, тревожно, страшно. и миша испугался.

валя никогда не был ни с кем. ну, то есть, он знал, что такое девочки, конечно. он видел, как пацаны из компании облизывались на девчонок, как обсуждали их в раздевалке, как спорили, кто с кем спал на вписках. он знал, что это норма. что так надо. что он тоже должен хотеть.

но он не хотел.

он не понимал этого. он смотрел на девчонок и видел просто людей. красивых, смешных, иногда раздражающих, но не больше. он не чувствовал того, что чувствовали пацаны из его компании. он думал, что просто ещё не дорос. что это придёт позже, когда он станет старше, когда встретит ту самую. он ждал. он честно ждал.

а потом лизка пригласила его «посмотреть кино». и он пошёл, потому что думал, что, возможно, это и есть тот момент. когда всё щёлкнет. когда он почувствует то, что должны чувствовать все. но когда она прижалась к нему, когда её губы почти коснулись его губ, он ничего не почувствовал. только панику. только желание убежать.

он не мог понять, что с ним не так. он смотрел на лизку — красивую, уверенную, желанную для всех парней — и не хотел её. и он ненавидел себя за это.

ну, а потом был миша. тот самый брат лизки, который сидел в своей комнате, играл в доту и даже не смотрел на него. валя не знал, почему его потянуло к этому парню. может, потому что он тоже был один. потому что он тоже прятался.

валя стоял в дверях и смотрел на мишу, на его кудри, на родинку на шее, на то, как его пальцы летали по клавиатуре. и внутри что-то взорвалось. не как с лизкой. не паника. не пустота. что-то новое, острое. он хотел стоять там вечность. он хотел, чтобы миша обернулся. он хотел, чтобы тот его увидел.

когда миша сказал «нарисуй меня когда-нибудь» — валя почувствовал, как земля уходит из-под ног. потому что это было то, чего он ждал всю жизнь. кто-то увидел его. кто-то сказал ему, что он может быть нужен. кто-то дал ему право рисовать.

он не знал, что это любовь. он вообще не знал, что это. но когда они стояли на лестнице, и миша прижимался лбом к его плечу, валя понял: он не хочет, чтобы это заканчивалось. он хочет, чтобы миша был рядом. всегда. даже если это страшно. даже если это неправильно. даже если отец узнает и убьёт.

ему было всё равно. потому что впервые в жизни он чувствовал себя живым.

они сидели на старой скамейке, прижавшись плечами. вишня роняла лепестки, и ветер уносил их в темноту. валя смотрел на мишин профиль и чувствовал, как внутри всё ещё дрожит то первое ощущение, когда он стоял у него в дверях. а миша смотрел на цветы и думал о том, как давно он не чувствовал ничего настоящего.

— слушай, — сказал валя тихо, нарушая тишину. — а ты... ты когда-нибудь влюблялся?

миша замялся. его пальцы чуть дрогнули, но он не отдёрнул руку.

— не знаю, — честно ответил он. — я думал, что да. один раз. в четвёртом классе. но это было не то.

— почему?

— потому что я не чувствовал ничего, — сказал миша, глядя куда-то в сторону. — я просто делал, что надо. целовал, когда надо. держал за руку, когда надо.

валя молчал, переваривая услышанное. внутри у него пульсировала та же мысль — он знал это чувство. пустоту. когда все вокруг что-то чувствуют, а ты просто смотришь, как в кино.

— я тоже не чувствовал, — сказал он наконец. — никогда. пока не встретил тебя.

миша повернулся к нему. в его глазах мелькнуло что-то — удивление, страх.

— ты серьёзно?

— серьёзно, — ответил валя. — я думал, что никогда не смогу чувствовать, как все. а потом ты появился, и я понял, что просто ждал тебя. просто не знал, что ты существуешь.

миша смотрел на него долго. так долго, что валя начал жалеть о сказанном. потом миша улыбнулся — не своей обычной насмешливой улыбкой, а новой, которую валя никогда раньше не видел. мягкой, немного растерянной, какой-то совсем мальчишеской.

— я тоже, — сказал он тихо. — я тоже ждал. просто не знал, что ты — это ты.

они снова замолчали. валя чувствовал, как внутри нарастает что-то, чему нет названия, но от чего хочется улыбаться и плакать одновременно. а миша просто смотрел на него, и в его глазах было то, что он не умел говорить словами.

они шли обратно, и ночь становилась всё тише, всё прозрачнее. апрельский воздух уже не был таким тёплым, как пару часов назад — где-то за домами поднимался ветер, и валя поёжился, сунув руки в карманы. миша заметил, замедлил шаг.

— замёрз? — спросил он, хотя голос звучал скорее как утверждение.

— немного, — признался валя, пытаясь не стучать зубами. он не хотел показывать, что ему холодно — вдруг миша решит, что он нытик. но ветер дул прямо в лицо, пробирался под тонкую кофту, и он не мог сдержать дрожь.

миша остановился. посмотрел на него, потом на себя. он был в своей чёрной ветровке и в тёмной кофте под ней, той самой, в которой валя уже привык его видеть.

— держи, — сказал миша и начал расстёгивать молнию на ветровке, потом стянул кофту через голову. под ней оказалась только белая майка, и он сразу поёжился от холода. — на, надевай.

— миш, ты чего, — валя замотал головой. — ты сам замёрзнешь.

— я быстро хожу, согреюсь, — миша сунул ему кофту в руки. — а ты идёшь медленно, как черепаха. не спорь.

валя хотел ещё возразить, но миша уже смотрел на него с таким выражением, что спорить было бесполезно. он взял кофту — тёплую, ещё хранящую запах миши. она была великовата, но когда он натянул её поверх своей, стало сразу тепло.

— спасибо, — сказал он тихо.

— не за что, — миша накинул ветровку, застегнул молнию до самого горла. — она тебе идёт, кстати. даже больше, чем мне.

валя улыбнулся, чувствуя, как щёки загораются. в этой кофте он чувствовал себя почти так, как когда миша обнимал его — защищённым, укрытым.

у калитки они снова остановились. миша смотрел на него, и в его взгляде читалось что-то тёплое, нежное.

— завтра увидимся, — сказал он.

— завтра, — кивнул валя.

— не теряй кофту, — миша усмехнулся. — она мне дорога как память. я в ней первый раз тебя поцеловал.

валя покраснел ещё сильнее. хотел сказать что-то в ответ, но язык не слушался. вместо этого он шагнул ближе и быстро поцеловал мишу в щёку.

миша удивлённо поднял бровь, но потом улыбнулся.

— до завтра, валь.

— до завтра, — ответил валя.

миша развернулся и пошёл в темноту, высокий, чуть сутулый, в одной ветровке, под которой дрожали плечи. валя смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом, потом зашёл во двор, поднялся на крыльцо, тихо открыл дверь. в доме было темно и тихо — отец уже спал, мать, наверное, смотрела что-то в наушниках.

он прошёл в свою комнату, не включая свет. снял мишину кофту, повертел в руках. она была тёплой, мягкой, пахла табаком и чем-то ещё, неуловимым. он прижал её к лицу. потом аккуратно сложил и положил её на стул, рядом с кроватью. лёг, укрылся одеялом и закрыл глаза. последняя мысль перед сном была о том, что завтра они увидятся снова.

утро наступило слишком быстро. валя проснулся от того, что в дверь постучала мать — негромко, но настойчиво.

— валя, ты встал? завтрак готов.

— сейчас, — прохрипел он, садясь на кровати.

он потянулся, зевнул, и его взгляд упал на стул, где лежала мишина кофта. он взял её, хотел надеть, но почему-то передумал. вместо этого он просто сидел, сжимая её в руках, и улыбался своим мыслям.

— ну ты идёшь? — мать приоткрыла дверь, заглянула. и в этот момент её взгляд упал на кофту. она замерла, прищурилась.

— валя, что это у тебя? — спросила она, входя в комнату. — я такой вещи у тебя не видела. откуда?

валя почувствовал, как внутри всё сжалось. он заранее не придумал ответа. и теперь стоял с мишиной кофтой в руках, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— это... это друг дал, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — я замёрз вчера, он дал свою кофту.

— друг? — мать подошла ближе, рассматривая кофту. она была явно мужская, большая, на вале была бы великовата. — у тебя таких друзей нет. я знаю твоих пацанов. а это вещь дорогая, смотри, фирма.

валя сжал кофту в руках, чувствуя, как внутри нарастает паника. он не мог сказать «это мишина кофта», потому что тогда мать начнёт задавать вопросы. кто такой миша? откуда он? почему он дал кофту? а если она узнает, что миша — брат лизки, с которой валя сидит за одной партой, и что он, возможно, видел его раньше...

— ты не украл её? — спросила мать, и голос её стал строже. — я не хочу, чтобы ты воровал, валя. ты же у меня хороший мальчик.

— мам, нет, — валя покачал головой, чувствуя, как обида закипает внутри. — я не ворую. мне друг дал, я потом верну. он знает.

мать смотрела на него с недоверием, но потом вздохнула, и лицо её смягчилось.

— хорошо, — сказала она, но в голосе всё ещё чувствовалось напряжение. — но чтобы я больше не видела вещей, которых у тебя не было. если надо — попроси, я куплю.

валя кивнул, не глядя ей в глаза. она вышла из комнаты, и он услышал, как её шаги удаляются по коридору. он выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. он сел на кровать, сжимая мишину кофту в руках, и вдруг понял, что не готов отдавать её обратно. что она стала его. как и сам миша.

он одел её поверх футболки. она была великовата, рукава закрывали кисти. вышел на кухню, сел за стол, взял ложку. мать гремела посудой у плиты, не глядя на него. она всё ещё не отошла от утреннего допроса — в её взгляде было что-то настороженное, как у кошки, которая чует опасность, но не знает, откуда. валя делал вид, что ничего не замечает. он просто сидел и пил чай, маленькими глотками, чтобы растянуть это утро, этот момент покоя.

а потом в коридоре послышались тяжёлые шаги. неровные, громкие, с характерным топотом, от которого внутри у вали всё сжималось. он узнал эти шаги за тысячи шагов, за сотни вечеров, когда они приближались к его комнате в темноте. он не поднимал головы, просто сжал кружку.

отец вошёл на кухню с хмурым лицом, не выспавшийся, с красными глазами — видимо, опять пил вчера. он был в старой футболке и домашних штанах, взъерошенный и злой. окинул кухню недовольным взглядом, и его глаза остановились на вале. на его кофте.