юность.

пятница тянулась мучительно долго. валя сидел на уроках и не слышал учителей. перед глазами стояло одно: пять часов, ларёк, миша. он смотрел на часы каждые пять минут, и стрелки двигались издевательски медленно. на большой перемене он зашёл в туалет, посмотрел на себя в зеркало — бледный, под глазами синяки, волосы торчат. он попытался пригладить их водой, но они всё равно встали дыбом. «какой есть», — подумал он и пошёл обратно.

когда прозвенел звонок, он вылетел из класса быстрее всех. лизка окликнула его в коридоре:

— бледный, ты куда?

— домой, — бросил он, не оборачиваясь.

— а к ларьку? — крикнула она вдогонку.

— потом!

он не хотел идти с компанией. не хотел, чтобы кто-то видел его перед встречей с мишей. он хотел сначала заскочить домой, переодеться, умыться, почистить зубы — хотя бы для приличия. он бежал почти всю дорогу, не смотря под ноги, перепрыгивая лужи. дома никого не было — отец на работе, мать в магазине. он заскочил в ванную, умылся холодной водой, почистил зубы. надел свою лучшую кофту — ту самую, серую, в которой был у реки. может, мише она запомнилась? джинсы другие, почище. кеды те же — других нет. посмотрел в зеркало. бледный, как всегда. но глаза блестят.

ровно в пять он был у ларька. никого из компании ещё не было — только продавщица выносила ящики с пивом. валя встал у стены, сунул руки в карманы, закурил. сердце колотилось где-то в горле. он смотрел в сторону, откуда должен был прийти миша. ждал. минута, две, пять.

миша появился через семь минут. шёл не спеша, руки в карманах чёрной ветровки, капюшон скинут, кудри растрёпаны. увидел валю, чуть улыбнулся — уголком губ, по-своему. подошёл, встал рядом, тоже достал сигарету.

— привет, бледный, — сказал он, прикуривая.

— привет, — ответил валя, стараясь, чтобы голос не дрожал.

они курили молча. компания ещё не подтянулась — может, к лучшему. миша смотрел куда-то в сторону, на дорогу. валя смотрел на мишу. тот был таким же, как всегда — и другим. теперь валя знал, каковы его губы на вкус. знал, как он дышит, когда целует.

— пойдём отсюда, — сказал миша, бросая окурок. — а то сейчас все набегут.

— куда? — спросил валя.

— к реке. или просто так, погуляем.

они пошли в сторону частного сектора, туда, где узкие улочки, покосившиеся заборы и спящие собаки. шли молча, но молчание было не тяжёлым — оно было наполненным, как стакан с водой по края. валя шёл рядом, иногда задевал мишу плечом, и каждый раз от этого прикосновения по телу пробегала дрожь. он боялся спросить, боялся нарушить хрупкую тишину. миша тоже молчал, но иногда поглядывал на него — коротко, мельком, будто проверял, не исчез ли.

они свернули в переулок, где дорога упиралась в тупик. здесь не было ни души. миша остановился, повернулся к вале.

— слушай, бледный, — начал он и запнулся. провёл рукой по волосам, откидывая кудри со лба. — я вчера... ну, ты понял. я не жалею. но скажи мне сейчас: ты хочешь этого? или мне отстать?

валя смотрел на него и не верил своим ушам. миша — уверенный, наглый миша — спрашивал разрешения. будто боялся, что валя передумает, испугается, скажет «нет».

— хочу, — сказал валя. голос не дрогнул. — я тоже не жалею. и не хочу, чтобы ты отставал.

миша выдохнул — облегчённо, как будто держал в груди этот выдох с самого утра. он шагнул ближе, поднял руку, коснулся пальцами щеки вали — холодными, чуть шершавыми. провёл по скуле, по губе, замер.

— можно? — спросил он тихо.

— можно, — ответил валя.

миша наклонился — медленно, будто давая вале время отстраниться. но валя не отстранялся. он стоял, закрыв глаза, и ждал. поцелуй был мягче, чем ночью. не колючий, не дрожащий — спокойный, уверенный. миша целовал его так, будто они делали это сотни раз, будто знал, как вале нравится. губы скользили по губам, бережно. одна рука миши лежала на щеке, вторая — на плече, придерживая. валя боялся открыть глаза, боялся, что это опять сон.

миша отстранился первым. открыл глаза, посмотрел на валю.

— теперь веришь? — спросил он.

— верю, — выдохнул валя.

миша улыбнулся — по-настоящему, открыто, и валя увидел, что у него ямочки на щеках. он никогда не замечал их раньше.

— пойдём, — сказал миша, беря валю за руку. — замёрзнешь тут.

они пошли дальше — по пустым улицам частного сектора, мимо заборов и гаражей. никто их не видел — ни соседки, ни спящие собаки, ни мартовское небо, которое темнело медленно, будто специально давая им время. и валя думал о том, что это, наверное, и есть счастье — просто идти рядом и знать, что завтра будет то же самое. и послезавтра. и, может быть, всегда.

после того как они расстались у калитки, валя зашёл в дом и закрыл за собой дверь. руки всё ещё помнили тепло мишиных пальцев, губы — его поцелуй. он стоял в прихожей, не снимая кед, и смотрел на свои руки, будто надеялся увидеть на них следы того, что только что произошло. но руки были обычными — бледными, с обкусанными ногтями, с заусенцами.

в доме пахло борщом и жареной картошкой. мать была на кухне, гремела кастрюлями. из зала доносился голос отца — он смотрел новости по телевизору, как всегда, слишком громко. обычный вечер пятницы. ничего не изменилось. но внутри вали всё перевернулось.

он прошёл в свою комнату, закрыл дверь, сел на кровать. телефон звякнул — миша написал: «я дома. ты как?» валя ответил: «норм. тоже дома». и уставился в стену.

он чувствовал себя странно. не плохо, нет. но как-то неловко. будто надел чужую одежду — вроде сидит, но давит в плечах, и всё время хочется поправить. только поправить нельзя, потому что это не одежда. это его жизнь. и он только что сам решил, какой ей быть.

«мы теперь встречаемся?» — подумал валя. слово «встречаемся» прозвучало в голове громко, как-то пошло. так говорят про пацанов с девчонками. а они с мишей — два парня. что это тогда? как это называется? он не знал. никто не учил его таким словам. в школе не рассказывают, в компаниях не обсуждают.

валя лёг на кровать, уставился в потолок. из коридора доносился голос матери:

— валя, есть будешь?

— не хочу, — крикнул он.

— опять не будешь? — мать заглянула в комнату, вытирая руки о полотенце. она посмотрела на него, нахмурилась. — ты бледный какой-то. не заболел?

— нет, мам, устал просто.

— ну давай, отдыхай, — она закрыла дверь, и валя остался один.

«она не знает, — подумал он. — она думает, я устал в школе. она не знает, что я целовался с парнем. с братом лизки. с мишей». от этой мысли внутри всё сжималось. не от стыда даже — от неправильности. будто он сделал что-то, чего делать нельзя. хотя никто ему не говорил, что нельзя. он сам чувствовал. потому что вокруг все пацаны целуют девчонок, а он — нет. потому что в фильмах показывают парня и девушку, а не двух парней. потому что отец, если узнает, убьёт. не метафорически — буквально.

валя перевернулся на бок, поджал колени к животу. он вспомнил лицо лизки. как она смотрела на него вчера, когда он сбежал из компании после того, как узнал, что миша приехал. знает ли она? догадывается? валя не понимал. но теперь ему казалось, что лизка смотрит на него с подозрением. хотя она даже не знает, что он целовался с её братом. и если узнает — что тогда? она назовёт его извращенцем? перестанет общаться? расскажет всем?

а миша? что теперь с ними будет? они вроде всё обсудили. «я тебя поцеловал, не жалею», «я тоже не жалею», «хочешь этого?», «хочу». но что значит «хочу»? хочу целоваться? хочу встречаться? хочу быть его парнем? последнее слово казалось вале слишком тяжёлым, как камень, который не поднять. «парень» — это для девчонок. у него не может быть парня. он сам парень. у него должна быть девушка. это норма. это правильно. так все делают.

но он не хотел девушку. он хотел мишу. хотел его холодных губ, его пальцев на своей щеке, его голоса, когда тот говорит «ты мой». хотел сидеть с ним на корнях тополя, курить, молчать, держаться за руки. хотел, чтобы никто не видел. и одновременно хотел, чтобы все видели — чтобы не прятаться, не врать, не чувствовать себя неправильным.

валя сел на кровати, обхватил голову руками. «точно ли оно мне нужно?» — спросил он себя. может, он просто ищет внимания? может, ему кажется, что это любовь, а на самом деле — просто кто-то обратил на него внимание, и он ухватился, потому что больше не за что? может, он просто испугался одиночества? или понравилось, что кто-то сказал «ты мой»?

он не знал. он вообще ничего не знал. только то, что когда миша рядом, внутри становится тепло. а когда нет — тоскливо. и что он готов идти к реке в час ночи, лишь бы побыть с ним. и что его рисунки теперь все — о мише. кудри, родинка, кадык, губы.

телефон звякнул снова.

«миша вишневский: ты уснул?»

«валентин тимошенко: нет. думаю.»

«миша вишневский: о чём?»

валя долго смотрел на экран. пальцы замерли над клавиатурой. написать правду? «я боюсь. я не знаю, правильно ли это. я не знаю, хочу ли я этого. я не знаю, кто я после этого». или написать «ни о чём, всё нормально»?

«валентин тимошенко: о разном. о том, что теперь будет.»

«миша вишневский: а что теперь будет?»

валя закусил губу. он хотел спросить у миши, что они теперь. но боялся услышать ответ. вдруг миша скажет «ничего особенного, просто поцеловались, забей»? или «друзья, которые иногда целуются»? валя не знал, какой ответ его устроит. он боялся обоих.

«валентин тимошенко: я не знаю. ты как думаешь?»

«миша вишневский: я думаю, что мне с тобой хорошо. и я хочу, чтобы так было дальше. а как это назвать — не знаю. давай без названий? просто будем вместе. и всё.»

«валентин тимошенко: а если кто узнает?»

«миша вишневский: а зачем кому-то знать? мы никому не обязаны рассказывать. это наше дело.»

валя выдохнул.

«валентин тимошенко: ладно. договорились.»

«миша вишневский: договорились. а теперь иди ешь. я знаю, ты не ужинал.»

валя усмехнулся. откуда миша знает, что он не ужинал? догадался. или просто угадал. валя встал, вышел на кухню. мать сидела за столом, пила чай с печеньем. отец уже ушёл в спальню — завтра рано вставать.

— наконец-то, — сказала мать, увидев его. — садись, я разогрею.

валя сел. смотрел, как мать ставит тарелку в микроволновку, как поправляет волосы, как вздыхает, глядя на гору немытой посуды. «она не знает», — снова подумал валя. она смотрит на него и видит сына — бледного, худого, немного странного, но своего. она не видит в нём того, кто целуется с парнями. и, наверное, никогда не увидит. потому что валя не расскажет. никогда. не сможет.

миша сказал: «это наше дело». может, он прав. не надо никому рассказывать. не надо ярлыков. просто быть вместе — и всё. ходить в школу, играть в доту, курить у ларька, а иногда, когда никто не видит, целоваться на берегу реки или в тёмном переулке. этого достаточно. должно быть достаточно.

мать поставила перед ним тарелку с горячим борщом.

— ешь, — сказала она. — а то совсем исхудал.

валя взял ложку, помешал борщ. красный, с укропом, со сметаной. пахнет детством. он подул, отправил ложку в рот и почувствовал вкус — домашний, тёплый, как мамины руки. и внутри, на фоне этого тепла, неловкость медленно отпускала. не уходила совсем, но становилась тише. как затихающий ветер после бури.

«будем вместе», — повторил он про себя. и улыбнулся в тарелку. мать не заметила — она уже мыла посуду, и это было хорошо. потому что валя не хотел объяснять, почему он улыбается простому борщу в пятницу вечером, когда за окном март и ветер, а внутри — целая вселенная, которая только начала разворачиваться.

вечер был обычный — суббота, телевизор гудел в зале, мать с отцом ушли в гости к соседям, оставив мишу за старшего. тот сидел в своей комнате, как всегда, — наушники на голове, пальцы летают по клавиатуре, экран монитора светит в лицо синим. дота, двадцатая катка за день, и он уже не помнил, когда в последний раз выходил из дома.

лиза зашла без стука. она всегда так делала — сначала дверь, потом уже «можно?». миша не обернулся. он привык. она плюхнулась на его кровать, поджала ноги, уставилась в затылок брата.

— слушай, мишань, — начала она сладким голосом, тем самым, которым обычно выпрашивала деньги на косметику или новую кофту.

миша молчал. он знал, что последует дальше. лизка не умела подходить к делу сразу — сначала мяла, крутила, набиралась смелости.

— ну ты бы хоть посмотрел, а, — она откинулась на подушку, глядя в потолок с его светящимися звёздами. — катя, девочка красивая, лучшая подруга моя. я тебе ерунды не посоветую. она в тебя уже два года как влюблена, сейчас подросла, сам посмотри.

миша нажал на паузу. игра замерла, герой на экране застыл с поднятой рукой. он снял наушники, повесил их на шею, повернулся к лизке. его лицо было спокойным, скучающим.

— да не нужна мне катька твоя, лиз, чего пристала, — сказал он ровно, без злости, но твёрдо.

лиза села, поджала губы. она ждала такого ответа, но надеялась, что брат хотя бы задумается. миша никогда не интересовался девчонками. ни в школе, ни во дворе, ни на вписках. все одноклассницы уже давно обзавелись парнями, кто-то даже расстался и сошёлся снова, а миша всё играл в свою доту и смотрел на всех свысока. лизка думала, что он просто ещё не дорос. или стесняется. она пыталась помочь — по-своему, как умела.

— ну а чего ты хочешь? — спросила она, начиная злиться. — сидеть в этой комнате до старости? она же красивая, катя! у неё волосы длинные, ноги ровные, все парни из параллели на неё засматриваются. а она тебя два года ждёт! два года, миша! это же не шутки.

— а я её не просил ждать, — миша отвернулся обратно к монитору, снял паузу. герой на экране ожил, побежал по линии. — у неё своя жизнь, у меня своя.

— так ты хоть встреться с ней! — лизка почти кричала. — разок сходи в кино, мороженое поешь. что тебе стоит? ты же никого никогда не приводил, не рассказывал ни о ком. я думала, может, ты просто стесняешься, а тут такой шанс!

миша молчал, уставившись в экран. его пальцы снова забегали по клавишам, герой убил крипа, добил врага. лизка смотрела на его затылок, на кудри, которые давно не стрижены, на серую футболку, которая съехала набок, открывая плечо. он выглядел как всегда — отстранённым, чужим. и это бесило её больше всего.

— ты чего, пидор, что ли? — выпалила она вдруг, сама испугавшись своих слов.

миша замер. его пальцы застыли над клавиатурой, герой на экране остановился посреди карты и тут же умер от удара вражеского лесоруба. на экране загорелось «вы уничтожены». миша не шевелился. тишина в комнате стала тяжёлой, как одеяло в летнюю жару.

— извини, — сказала лизка тихо, поняв, что ляпнула лишнего. — я не хотела. просто... ну, правда, странно. ты ни на кого не смотришь, ни с кем не общаешься. я переживаю за тебя, дурак.

миша медленно повернулся к ней. его лицо было бледным, глаза — тёмными, без обычного блеска. он смотрел на неё долго, так, что лизка поёжилась.

— не твоё дело, с кем я и на кого смотрю, — сказал он глухо. — поняла? не лезь.

лиза хотела возразить, открыла рот, но миша уже надел наушники обратно, развернулся к экрану, и его пальцы снова застучали по клавишам. она посидела ещё минуту, потом встала, вышла, тихо закрыв дверь.

в коридоре она прислонилась к стене и выдохнула. внутри было неприятное чувство — будто она наступила на что-то острое и теперь болит. она просто хотела задеть, разозлить, вывести из этого вечного ступора. но слова прозвучали слишком громко. и миша замолчал — не как обычно, а как-то по-другому, будто она попала в точку, в которую не следовало.

а миша в своей комнате сидел и смотрел на экран, где герой умер уже в пятый раз. он не играл — просто водил мышкой туда-сюда, думая о том, что лизка сказала. «ты чего, пидор, что ли?» — слова ударили, хотя он не хотел себе в этом признаваться. он не думал о парнях. ну, почти не думал. но иногда, когда смотрел какие-то фильмы или видел кого-то в интернете... он отгонял эти мысли. потому что это было неправильно. так не бывает. он нормальный. просто ещё не встретил ту самую девчонку.

миша не помнил своего отца. ну, то есть совсем — ни лица, ни голоса, ни того, как тот брал его на руки. остались только фотографии, которые мать спрятала в коробку из-под обуви и засунула на антресоли. на одной из них мужчина с уставшими глазами держал годовалого мишу на вытянутых руках, и оба улыбались — одинаково, с ямочками на щеках. эту фотографию миша нашёл случайно, когда ему было лет десять, и долго смотрел на неё, пытаясь вспомнить хоть что-то.

не вспомнил.

мать почти никогда не говорила о первом муже. только однажды, когда миша уже достаточно вырос, чтобы понимать, она обронила в разговоре с подругой: «семь лет терпела. семь лет, представляешь? сына ему родила, а потом поняла, что если не уйду, он меня убьёт. или я его». миша стоял за дверью и слышал это. ему было тогда лет девять, и он не до конца понимал, что значит «убьёт», но страх в голосе матери запомнил навсегда. после этого он перестал спрашивать про отца.

ей было двадцать пять, когда она ушла. с двумя чемоданами, с маленьким мишей на руках и с синяком под глазом, который прятала под тональным кремом. сняла комнату в коммуналке, работала на двух работах, спала по четыре часа в сутки. миша ходил в садик, потом в школу, и уже тогда научился быть тихим — чтобы не раздражать, не создавать проблем, не напоминать о прошлом. мать иногда срывалась на нём — не сильно, просто могла накричать за разбросанные игрушки или плохую оценку. а потом плакала, обнимала, просила прощения. миша не обижался. он уже понял, что она устала.

через два месяца после ухода от отца она встретила алексея. тот работал на автобазе, был высоким, шумным, любил громко смеяться и хлопать по плечу. мать светилась рядом с ним — улыбалась, краснела, впервые за долгое время красила губы. мише было тогда два с половиной, и он как сейчас помнил, что не понимал, почему мама стала вдруг другой. но когда алексей впервые пришёл к ним в комнату с игрушечным грузовиком для него, миша спрятался под стол и не вылезал полчаса. мать потом извинялась, говорила, что он просто стеснительный. алексей махнул рукой: «привыкнет».

не привык.

они поженились, когда мише было почти три. мать надевала белое платье, пахло цветами, все улыбались, а миша сидел на стуле и смотрел в пол. на свадьбе его накормили тортом и отправили спать к чужим людям — у алексея была какая-то родственница в этом же городе. миша лежал на незнакомой кровати и слушал, как за стенкой поют песни. он не плакал. он уже умел не плакать.

лиза родилась через девять месяцев после свадьбы. миша помнил, как мать приехала из роддома с маленьким свёртком в руках, и все ахали: «какая кроха! какая красивая!» алексей взял младенца на руки, и его лицо стало мягким, каким миша никогда не видел. он смотрел на них — на отчима, на сестру, на улыбающуюся мать — и чувствовал, что он здесь лишний. как старый диван, который жалко выбросить, но и места он много занимает.

мать старалась. правда старалась. она читала ему книжки на ночь, проверяла уроки, лечила при простуде. но миша чувствовал, что между ними стена. не такая, из бетона, а прозрачная, как стекло — видно всё, а коснуться нельзя. она больше боялась его обидеть, чем любила. всё время извинялась, заглядывала в глаза, спрашивала: «ты не сердишься?» миша не сердился. он просто устал.

отчима он ненавидел.

ненависть эта не была громкой — без криков, без сцен. она пряталась внутри, как заноза, которая не видна, но колет при каждом движении. алексей даже иногда пытался шутить с ним или научить чему-то мужскому — забить гвоздь, поменять колесо. но всё это было через силу, как будто он выполнял обязанность, а не хотел. миша отвечал односложно, не смотрел в глаза, уходил в комнату и закрывал дверь. алексей злился, говорил матери: «вечно он недовольный, что я ему сделал?» мать отводила взгляд.

миша помнил, как однажды, когда ему было лет семь, алексей ударил его. не сильно — так, ладонью по затылку, потому что миша не услышал, как его звали ужинать, и всё сидел рисовал. миша не заплакал, даже не вскрикнул. он просто поднял на отчима глаза и посмотрел — долго, спокойно, так, что тот сам отвёл взгляд и ушёл на кухню. после этого алексей больше его не трогал. но и внимания почти не уделял. они жили в одной квартире как соседи — здоровались, иногда перекидывались парой слов, и всё. лизка, когда подросла, пыталась их мирить, таскала мишу за руку к папе, заставляла обниматься на праздниках. миша терпел. ради неё. потому что лизка была единственной, кого он по-настоящему любил в этом доме.

к двенадцати годам миша перестал выходить из комнаты. не буквально, конечно — он ходил в школу, в магазин, иногда гулял с лизкой, если она упрашивала. но большую часть времени он сидел за компьютером. наушники, игры, синий свет монитора. там был другой мир, там он мог быть сильным, быстрым, неуязвимым. в реальной жизни он чувствовал себя чужим.

мать иногда заходила в комнату, садилась на край кровати, молчала. миша не снимал наушники, но видел её в углу монитора. она сидела, смотрела на его спину, потом вздыхала и уходила. она хотела что-то сказать, но не знала как. он тоже хотел, но не умел. так и жили — два человека в одной квартире, которые любят друг друга, но не могут найти мост.

однажды, когда миша уже перешёл в девятый класс, мать зашла в комнату и увидела на столе его рисунок. она спросила: «это ты нарисовал?» миша кивнул, не снимая наушников. она хотела спросить, кто это, но не спросила. боялась услышать ответ. или боялась, что ответа не будет. она просто погладила его по голове и вышла.

вечером, когда алексей ушёл на ночную смену, а лизка уснула в своей комнате, мать сидела на кухне одна, курила и смотрела в окно. миша вышел попить воды и увидел её — уставшую, с седыми волосами в сорок лет, с лицом, которое давно разучилось улыбаться. он хотел подойти, обнять, сказать что-то тёплое, но не смог. прошёл мимо, налил воды, ушёл обратно в комнату. мать проводила его взглядом и выдохнула дым в приоткрытую форточку.

миша знал, что она виновата перед ним. не потому, что плохая, а потому что выбрала алексея и лизку, а не его. хотя она не выбирала — так сложилось. но боль от этого была не слабее. он завидовал сестре — той доставалось всё: улыбки отца, ласка матери, внимание. а ему — только закрытая дверь и синий свет монитора.

и когда однажды лизка привела домой бледного парня с глазами, которые смотрели так, будто видели его насквозь, миша испугался. потому что этот парень — валя — напоминал ему что-то, что он давно похоронил.

нежность.

желание быть нужным. надежду, что кто-то посмотрит на него просто как на мишу.

валя жил с отцом. ну, и с матерью, конечно, но главным в доме был отец — всегда громкий, всегда недовольный, всегда готовый сорваться. мать же была как тень: мыла, готовила, стирала, молчала. иногда пыталась заступиться, но быстро затыкалась — стоило отцу повысить голос. валя помнил эти сцены с раннего детства: отец орет, мать плачет, он сидит в углу и смотрит в одну точку, пока не научился уходить в свою комнату и закрывать дверь.

отец работал на заводе — то ли слесарем, то ли кем-то ещё, валя никогда не вникал. после работы он приходил злой, пил пиво перед телевизором, иногда закусывал водкой, если день был особенно тяжёлым. тогда он становился ещё громче, ещё злее. валя старался попадаться ему на глаза как можно реже — проскальзывал на кухню, когда отец в зале, или выходил из дома, когда тот начинал буянить. но полностью избежать не получалось.

имя валя ненавидел — и виной тому был отец. тот постоянно пилил мать: «называла бы нормально, а то девкой вырастет, а не мужиком». когда валя подрос и начал рисовать, отец вообще взбесился. «малое дело твое, тряпка, сидишь, малюешь, как девчонка». он мог прийти в комнату без стука, вырвать лист из скетчбука, скомкать и бросить в мусорку. мог застать валю за рисованием и начать при всех, при матери: «глядите, художник выискался, иди на завод, как нормальные люди». валя молчал. стискивал зубы, уходил к себе, закрывал дверь. но внутри всё кипело.

он часто представлял, как отец уходит. как они остаются с матерью вдвоём, и в доме наступает тишина. как он может рисовать когда хочет, не боясь, что кто-то войдёт и начнёт орать. но отец не уходил. он был здесь, всегда, с утра до вечера — в выходные валялся на диване с пультом, в будни пропадал на работе, но вечером возвращался, принося с собой запах мазута и усталую злобу.

мать пыталась его защитить. иногда. робко, неуверенно. «он же не специально, он ребёнок». отец смотрел на неё так, что она замолкала на полуслове. после таких сцен они не разговаривали по нескольку дней, ходили по дому как чужие, и валя чувствовал себя виноватым — хотя понимал, что виноват не он. но осадок оставался, горький, как дешёвый кофе, который пила мать по утрам.

в отличие от миши, у вали не было братьев или сестёр. он был один. единственный ребёнок в семье. всю жизнь он рос в тишине, если не считать отцовских криков и маминых всхлипов. никто не шумел в соседней комнате, не просил игрушки, не тащил к столу обедать. валя привык к одиночеству — оно стало его единственным другом. он разговаривал сам с собой, рисовал, слушал музыку в наушниках, чтобы не слышать, как отец скандалит с матерью.

иногда ему казалось, что отец завидует ему. завидует тому, что валя умеет рисовать — легко, красиво, с душой. что валя ходит в школу, не пропивает зарплату, не орёт на жену. что у вали есть будущее, а у отца — только прошлое, которое он запивает пивом и топит в телевизоре. но это была глупая мысль. отец не умел завидовать, он умел только унижать.

валю отдали в школу, когда ему уже исполнилось восемь. не потому что он был глупым или не готовым — он уже в пять лет читал по слогам и складывал цифры лучше старших детей во дворе. просто так сложилось.

ему было семь, когда мать в первый раз повела его в школу, в первый класс. он стоял в коридоре, сжимая в руках новенький рюкзак, который купили на базаре за триста рублей, и смотрел, как другие дети заходят в класс. внутри всё дрожало, но он старался держаться, потому что мать сказала: «ты уже большой, валя, ты справишься». а потом из кабинета вышла учительница, посмотрела на него, на его бледное лицо, на синяки под глазами, которые тогда уже были хроническими, и сказала: «он слишком тихий. может, подождёте ещё год?»

мать не спорила. она кивнула, взяла его за руку и увела домой. по дороге она молчала, а валя чувствовал, как внутри закипает обида — не на мать, не на учительницу, а на себя. потому что он снова был «не таким». слишком тихим, слишком бледным, слишком слабым для того, чтобы учиться с другими детьми.

отец, когда узнал, только усмехнулся: «ну и правильно, пусть дома посидит, пока мужиком станет, а то с такими нервами в школу рано». он не знал, что валя уже тогда понимал больше, чем ему казалось.

год он сидел дома. мать пыталась заниматься с ним по букварю, но валя уже умел читать и писать, и ему было скучно. в восемь лет он пошёл в школу. в тот же класс, к той же учительнице. она посмотрела на него снова, но уже не сказала «слишком тихий». он вырос, стал чуть выше, но всё такой же бледный, всё с теми же синяками под глазами. он сел за парту, открыл букварь, который уже знал наизусть, и начал новую жизнь.

так он и оказался в одном классе с лизой, хотя был старше её на год. а в старших классах, когда все его сверстники уже перешли в десятый, он остался в девятом, сидел на алгебре, смотрел в окно и думал о том, что всё могло быть по-другому.

валя мечтал уехать. когда закончит школу — хоть куда-нибудь, где нет отца. в другой город, в другой дом, в другую жизнь. где можно будет рисовать без оглядки, не боясь, что кто-то вырвет лист из рук. где можно будет любить кого-то, не стыдясь этого. где можно будет быть собой — бледным, тихим, странным. его.

однажды, когда отца не было дома, мать зашла к нему в комнату, села на край кровати, погладила по голове. «ты похож на меня, — сказала она. — такой же терпеливый». валя смотрел на неё — уставшую, с синяками под глазами — и думал о том, что она тоже когда-то была молодой, мечтала, верила. а потом встретила его отца. и всё кончилось.

он не хотел быть как мать. не хотел терпеть. он хотел убежать. но пока что он сидел в своей комнате, прятал скетчбук под кровать, ходил в школу, слушал музыку и ждал. не знал чего — просто ждал. может, чуда. может, конца школы. может, кого-то, кто скажет: «пойдём отсюда». и он пойдёт. не оглядываясь.

когда он встретил мишу — брата лизки, с кудрями и родинкой на шее — внутри что-то щёлкнуло.

апрель пришёл неожиданно — как гость, который не стучится, а просто открывает дверь и входит. вчера ещё было серо и сыро, а сегодня выглянуло солнце, и сразу запахло весной: мокрой землёй, набухшими почками, чем-то сладким и томным. валя шёл из школы, скинул куртку ещё на выходе, повесил на рюкзак и чувствовал, как ветер дует в рукава кофты — не холодный, а упругий.

компания собралась у ларька, но кто-то предложил: «на крышу, там сейчас кайф». и все согласились. крыша была на девятиэтажке за школой, туда вела чёрная лестница с разбитыми ступеньками и запахом кошачьей мочи. местные давно отогнули решётку на последнем этаже, и теперь туда лазили все, кому не лень. главное — не попасться ментам или жителям, но вечером никого не было.

валя полез последним, цепляясь за ржавые скобы, и когда выбрался наверх, на секунду замер. отсюда было видно полрайона: панельки, частный сектор у реки, трубы завода, даже маленькие фигурки людей внизу, которые казались муравьями. небо было высоким, бледно-голубым, с редкими облаками, которые тянулись на восток, будто кто-то размазал их кистью. солнце уже клонилось к закату, и свет был мягким, золотистым, делающим всё вокруг нереальным.

на крыше было тепло. бетон нагрелся за день и теперь отдавал тепло, как печка. кто-то расстелил плед — старый, выцветший, но чистый. девчонки уже сидели, болтая ногами в воздухе, пацаны разливали что-то в пластиковые стаканы. кто-то достал колонку, заиграла музыка, тихо, чтобы не привлекать внимание.

валя сел на край, поджал колени. смотрел на закат — он был не такой яркий, как летом, но всё равно красивый: розовый переходил в сиреневый, а по краям горел оранжевый, как апельсиновая корка. он подумал о том, как год назад сидел на крыше один, рисовал эти краски, прятался от отца. сейчас рядом были свои — шумные, пьяные, глупые, но свои. и внутри было почти спокойно.

лизка сидела рядом, курила, обсуждала с подругой какого-то парня из параллели. она сегодня была весёлая, с кудрями, которые вились на ветру, с голыми щиколотками — потому что джинсы были коротковаты. она заметила, что валя смотрит на закат, и ткнула его локтем.

— о чём задумался, бледный? опять про свои рисунки?

— да так, — валя пожал плечами. — просто красиво.

— красота спасёт мир, да? — лизка усмехнулась, но без злости. — ты как миша мой. тот тоже вечно в окно смотрит и молчит.

при упоминании миши валя внутренне сжался. он всё ещё не привык. он смотрел на мишу и не верил, что этот парень — его. что можно просто взять и коснуться его руки при всех? нельзя. но когда никого нет — можно.

— он сегодня придёт? — спросил валя, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— не знаю, — лизка пожала плечами. — обещал, но он вечно в компе. хотя, может, и вылезет, тепло же.

валя кивнул. внутри затеплилась надежда. он украдкой посмотрел на лестницу — не появится ли знакомая фигура. нет. пока никого.

кто-то из пацанов достал самокрутку, запахло травой, мягко и сладко. передали по кругу, валя сделал пару затяжек, закашлялся. голова чуть зашумела, и краски стали ярче, музыка глубже, разговоры громче. он откинулся на спину, глядя в небо. облака плыли медленно, как корабли.

— смотри, — показала лизка, — звезда уже видна. первая.

валя прищурился. и правда, на востоке, где небо было ещё синим, зажглась одна точка, потом вторая. так незаметно наступил вечер, и воздух стал прохладнее, но всё ещё мягким, как парное молоко.

через полчаса на лестнице послышались шаги, и из люка показалась голова миши. он был в чёрной кофте на молнии, кудри растрёпаны, лицо сонное, будто только что оторвали от компа. он оглядел крышу, ни на ком не останавливаясь взглядом, вылез, сел чуть поодаль от всех.

валя почувствовал его присутствие каждой клеткой. он не смотрел в его сторону — боялся, что выдаст себя. но краем глаза следил, как миша достаёт сигарету, прикуривает, затягивается. как его пальцы — те самые, которые гладили вчера его запястье — держат сигарету. как он выдыхает дым в небо, и тот тает в вечернем воздухе.

— о, вишня, явился, — крикнул кто-то. — садись к нам, тут гараж есть.

миша кивнул, пересел поближе, но не в круг, а на край. так, что валя оказался слева от него, почти касаясь плечом. он не здоровался отдельно, просто посмотрел на валю мельком — и в этом взгляде было что-то тёплое, домашнее. валя опустил глаза, чтобы никто не заметил, как они блестят.

музыка играла, девчонки смеялись, кто-то рассказывал историю про учителя, который упал с крыльца. валя не слушал. он чувствовал тепло от мишиного плеча, даже через ткань кофт, и внутри всё трепетало, как птица в клетке. хотелось взять его за руку. просто положить ладонь на ладонь, сцепить пальцы. но здесь были все. миша молчал, смотрел на закат. валя украдкой посмотрел на его профиль — острый нос, кадык, родинка на шее. тот же, что и всегда, и другой.

солнце почти село, и звёзды стали ярче. кто-то затянул песню, подхватили все. валя не пел — он просто сидел и дышал этим вечером, этой свободой, этим теплом. и когда миша, сделав вид, что тянется за колой, на секунду коснулся его руки — валя чуть не выдохнул вслух. короткое прикосновение, случайное. лизка что-то говорила про завтрашнюю вписку, пацаны спорили про футбол. а валя смотрел на звёзды и улыбался. потому что весна пришла. и он не один.

на крыше становилось прохладно, но никто не хотел уходить. апрельский вечер обнимал мягкой темнотой, звёзды высыпали на небо, как рассыпанный сахар. музыка играла тише — кто-то сбавил громкость. лизка сидела рядом с валей, болтая ногами, и вдруг положила голову ему на плечо.

— бледный, а давай с тобой встречаться? — спросила она вполголоса, так, чтобы остальные не слышали. но валя услышал. и миша, сидевший по другую сторону, тоже услышал — валя заметил, как тот напрягся, хотя делал вид, что смотрит в телефон.

— лиз, ты чего? — валя осторожно сдвинул плечо, освобождаясь. — мы же друзья.

— а вдруг перерастёт? — лизка подняла голову, посмотрела на него с ленивой усмешкой. — ты классный, бледный. и рисуешь красиво. может, все-таки попробуем?

валя почувствовал, как внутри всё сжалось. он покосился на мишу.

— давай не надо, лиз, — сказал валя мягко, но твёрдо. — ты перепила. у нас всё хорошо и так.

лиза пожала плечами, откинулась на спину, глядя в звёзды.

— ну как хочешь. дурак ты, бледный.

она сказала это безобидно, и через минуту уже болтала с подругой о чём-то своём. а валя сидел, чувствуя, как от миши исходит холод, хотя физически тот не двигался. он боялся посмотреть на него.

миша молчал. потом резко встал, сунул руки в карманы и направился к люку.

— ты куда? — спросил кто-то.

— душно, — бросил он и скрылся в темноте лестничной клетки.

валя выждал секунд десять, потом тоже встал.

— я за сигаретами, — сказал он никому конкретному и пошёл следом.