юность.

валя смотрел на это слово и не верил своим глазам. он протёр их, перечитал. «выходи». без привета, без объяснений, без «извини, что не написал». просто «выходи». сердце заколотилось где-то в горле. обида ещё не прошла, она сидела внутри колючим комком, но к ней примешивалось что-то другое — любопытство, страх, надежда. валя не знал, что делать. написать «зачем»? «пошёл ты»? или просто встать и выйти?

он встал. ноги сами понесли его к выходу. он натянул кеды, накинул кофту, вышел в коридор. мать уже спала, отец храпел за стенкой. валя бесшумно открыл дверь, вышел на крыльцо.

ночь была холодной, но не такой, как неделю назад. ветер почти стих, небо прояснилось, и кое-где виднелись звёзды. валя стоял на крыльце, оглядывался. за забором, у калитки, горел огонёк — чья-то сигарета. миша стоял, прислонившись к столбу, руки в карманах, капюшон накинут. он курил и смотрел на дом вали. увидел его, бросил сигарету, затушил ногой.

валя подошёл к калитке, но открывать не стал. остановился по ту сторону, глядя на мишу через решётку. тот был в своей чёрной ветровке, кудри выбивались из-под капюшона, лицо в темноте казалось бледным, уставшим.

— зачем пришёл? — спросил валя. голос охрип, прозвучал злее, чем хотелось.

— выйди, — повторил миша.

— ты не написал, что приехал, — валя не сдвинулся с места. обида выплеснулась наружу, и он не мог её сдержать. — я от лизки узнал. а ты даже не сказал.

миша молчал. смотрел на валю, и в темноте его глаза блестели. он выдохнул, и пар облачком растаял в воздухе.

— знаю, — сказал миша тихо. — я дурак. прости.

— простить? — валя горько усмехнулся. — ты даже не извинился нормально.

— сейчас извиняюсь, — миша шагнул ближе к калитке. — выйди, бледный. не хочу через забор разговаривать.

валя помедлил. потом открыл калитку и вышел на улицу. они стояли друг напротив друга — метрах в двух, не больше. миша пах сигаретами и морозом, и ещё чем-то домашним.

— почему не написал? — спросил валя, глядя в сторону. не мог смотреть в глаза — боялся, что растает.

— устал, — миша пожал плечами. — приехал, вырубился. проснулся — сразу сюда пошёл.

— мог бы написать.

— мог бы, — миша кивнул. — не подумал.

валя поднял на него глаза. миша выглядел растерянным — не таким, как обычно. не наглым, не уверенным. просто стоял, сунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону, на забор, на небо, на звёзды.

— я думал, тебе всё равно, — сказал валя тихо.

миша резко повернулся к нему. шагнул ближе, так что между ними осталось меньше метра.

— не всё равно, — сказал он, и голос его дрогнул. — вообще не всё равно. я просто... блять, бледный, я не умею. но я о тебе.. ну.. думал короче.

валя замер. сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что миша услышит этот стук в тишине частного сектора.

— правда? — спросил он почти шёпотом.

— правда, — миша кивнул. — а зачем бы я тогда пришёл? в одиннадцать ночи, пешком через полрайона? сидел бы в компе.

он замолчал. валя молчал тоже. ветерок шевелил голые ветки тополя, где-то вдалеке лаяла собака. потом миша снова шагнул — теперь совсем близко. он поднял руку, и валя снова увидел тот жест, тот самый, который не смог расшифровать несколько дней назад. рука повисла в воздухе, пальцы чуть дрожали.

— можно? — спросил миша тихо.

— что? — не понял валя.

— коснуться тебя. давно хочу. не решаюсь.

валя не ответил. он просто стоял и ждал. миша осторожно, будто боялся сломать, положил руку ему на плечо. потом убрал, провёл по своим волосам, выдохнул.

— всё, — сказал он. — теперь могу уйти спокойно. завтра увидимся.

— ты пришёл просто чтобы.. коснуться? — удивился валя.

— пришёл, чтобы ты не думал, что мне всё равно, — миша поправил капюшон. — и чтобы извиниться. и ещё... — он запнулся. — чтобы ты знал, что я.. в прочем, все что нужно, ты итак знаешь.

валя не хотел, чтобы миша уходил. это чувство накрыло его внезапно, когда тот уже развернулся и сделал несколько шагов в сторону дороги. внутри что-то щёлкнуло, и валя выпалил, не успев подумать:

— слушай... может, не пойдёшь? ну, то есть, давай погуляем? всё равно не спится.

миша остановился, обернулся. в темноте его лица было не разглядеть, только силуэт — высокий, чуть сутулый, с торчащими из-под капюшона кудрями.

— сейчас? — переспросил он. —  почти двенадцать, бледный.

— а тебе спать хочется? — спросил валя.

миша помолчал. потом достал телефон, посмотрел на экран — тот осветил его лицо, бледное, с кругами под глазами. он выглядел уставшим, но глаза блестели.

— не особо, — признался он. — всё равно не высыпаюсь.

— ну, — валя пожал плечами. — тогда пошли. к реке. там тихо, никого.

миша сунул телефон обратно в карман, кивнул.

— веди.

они пошли по тёмной улице частного сектора. фонарей не было, только свет из окон кое-где пробивался, да звёзды на небе — непривычно яркие для марта. валя шёл первым, показывал дорогу, миша — чуть сзади, иногда задевая его плечом, потому что тропинка была узкой. валя чувствовал это прикосновение, и внутри разливалось тепло, которое он пытался не замечать.

— замёрз? — спросил миша, когда они вышли на открытое место, где ветер дул сильнее.

— немного, — признался валя. — а ты?

— нормально, — миша натянул капюшон ниже. — потерплю.

они свернули к реке. тропинка вела вниз, под горку, и пришлось идти осторожно, чтобы не поскользнуться на грязи. валя чуть не упал — нога соскользнула, и он взмахнул руками. миша схватил его за локоть, удержал.

— осторожнее, бледный, — сказал он. — не хватало ещё в речку свалиться.

— спасибо, — валя почувствовал, как щёки загорелись. хорошо, что в темноте не видно.

миша не убрал руку сразу — подержал ещё секунду, потом отпустил. они спустились к берегу. ветер дул с воды, сырой и холодный, пахло тиной и весной. старое дерево — тот самый тополь — возвышалось на своём месте, чёрное на фоне серого неба.:

миша сел. валя — рядом, на соседний корень. теперь они сидели почти бок о бок, плечи не касались, но было близко. миша достал сигареты, прикурил, глубоко затянулся. валя смотрел на огонёк — красную точку в темноте. потом миша протянул пачку ему.

— хочешь?

— давай, — валя взял сигарету, прикурил от мишиной зажигалки.

они курили молча, глядя на реку. лёд трещал — где-то далеко, почти неслышно. звёзды отражались в тёмной воде промоин, дрожали.

— красиво тут, — сказал миша неожиданно. — я не был здесь ночью.

— я часто прихожу, — признался валя. — когда совсем плохо. или когда не спится. сижу, смотрю на воду, и как-то... отпускает.

— а сейчас тебе плохо? — спросил миша, повернув голову к нему.

— сейчас нет, — честно сказал валя. — сейчас хорошо.

миша молчал. докурил, затушил окурок о корень, убрал в карман. валя тоже докурил, повторил за ним. привычка, которую он подхватил от миши — не мусорить.

— слушай, бледный, — миша вдруг заговорил тише, почти шёпотом. — а чего ты со мной возишься? я же ну.. ничего особенного. играю в доту, не умею разговаривать, забываю написать. друзей у меня почти нет. лизка — и та сестра, а не друг. а ты... рисуешь меня, переживаешь, обижаешься. зачем я тебе?

валя замер. такой вопрос требовал честного ответа, но он не знал, как сказать правду, чтобы не спугнуть.

— не знаю, — сказал он наконец. — просто... с тобой легко. не надо притворяться. помнишь, ты сам говорил?

— помню, — миша кивнул.

— вот и я про то же. с тобой я могу быть собой.

миша молчал долго. так долго, что валя начал жалеть о сказанном. может, переборщил. может, сейчас миша встанет и уйдёт, потому что такие признания — это слишком много для простой дружбы.

— а я с тобой могу молчать, — сказал миша наконец. — это важно. я не люблю болтать попусту. а с тобой молчать — нормально. не неловко. как будто мы уже сто лет знакомы.

валя повернулся к нему. в темноте лица почти не видно, но он знал, что миша смотрит на него. не на реку, не на звёзды — на него.

— может, мы и правда были знакомы в прошлой жизни, — сказал валя, и сам удивился своим словам.

миша хмыкнул. не засмеялся, а именно хмыкнул — тихо, будто соглашаясь.

— возможно, — сказал он. — или просто повезло.

ветер с реки подул сильнее, и валя поёжился. миша заметил — или показалось.

— замёрз? — спросил он.

— немного, — признался валя.

— давай поближе, — миша подвинулся на корне, сократив расстояние.

теперь их плечи почти касались. валя чувствовал тепло — не от кофты, а от тела миши. он не смел дышать, боясь спугнуть этот момент.

— так лучше? — спросил миша.

— да, — выдохнул валя.

они сидели, почти прижавшись друг к другу, и смотрели на тёмную воду, на лёд, который трещал и вздыхал, на звёзды, которые отражались в промоинах. валя хотел, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. чтобы они сидели так до утра, до рассвета, до того момента, когда мартовское солнце покажется из-за горизонта. но время шло, и холод пробирал всё сильнее.

— надо идти, — сказал миша с сожалением в голосе. — а то околеем тут.

— да, — согласился валя, но не двинулся с места.

миша тоже не вставал. они сидели ещё минуту, другую, третью.

— бледный, — сказал миша тихо.

— м? — отозвался валя, не поворачивая головы, боясь спугнуть.

— я тут подумал... — миша замолчал. пауза затянулась. валя слышал, как бьётся его собственное сердце — гулко, где-то в ушах. миша выдохнул, и пар облачком растаял перед лицом. — в общем, не бей, если что.

валя не понял, о чём он. хотел спросить, но не успел. миша вдруг резко повернулся к нему, сократил расстояние, и валя почувствовал — сначала запах, потом тепло — губы миши коснулись его щеки. не губ, щеки. уголка губ, почти рта, но мимо. валя замер, не дыша. «поцелуй» длился секунду, может, две. губы миши были холодными, чуть шершавыми, и валя почувствовал, как они дрожат — или ему показалось.

миша отстранился. не убрал лицо, остался близко-близко, так что валя видел каждую ресницу, каждую родинку, трещинки на губах.

— я... — начал миша и замолк. его глаза в темноте блестели — растерянные, испуганные почти. он не выглядел уверенным нахалом. он выглядел как подросток, который только что сделал что-то запретное и боится последствий.

валя не знал, что делать. внутри всё кричало, ликовало, плакало одновременно. он хотел спросить «зачем?», хотел отодвинуться, хотел притянуть мишу обратно. но тело не слушалось. он просто сидел и смотрел в эти карие глаза.

— прости, — выдохнул миша. — дурак я. не надо было.

он начал отодвигаться, и это движение вывело валю из ступора.

— стой, — сказал валя. голос сел, получилось хрипло, почти неслышно. он сам не знал, зачем говорит «стой». может, чтобы миша не уходил. может, чтобы повторить. может, чтобы объяснил.

миша замер. смотрел на него, и в его взгляде была надежда — такая же острая, как у вали внутри.

— не извиняйся, — сказал валя. — только... я не понял. зачем?

— сам не знаю, — миша провёл рукой по лицу, потёр переносицу. — хотел давно. ещё когда у калитки стоял. но струсил. а сейчас... темно, никого, и ты сидишь такой... — он не договорил.

— какой? — спросил валя.

— свой, — сказал миша. — как будто.. мой.

валя почувствовал, как к горлу подкатывает комок. он не знал, что ответить, поэтому сделал то, чего никогда не делал раньше. он сам потянулся к мише — неуклюже, дрожа, целясь куда-то в щеку, в висок, куда угодно, только чтобы коснуться. миша не отстранился. наоборот, склонил голову, и губы вали ткнулись в уголок его рта — криво, неловко, по-детски. это даже поцелуем нельзя было назвать, так, прикосновение. но миша выдохнул — шумно, прерывисто — и вдруг положил руку на затылок вали, прижал к себе, и теперь они целовались по-настоящему.

губы мёрзлые, чуть солёные от сигарет, и валя не знал, куда деть нос, как дышать, куда девать руки. но миша вёл — спокойно, бережно, будто боялся сломать. его пальцы перебирали волосы на затылке, и от этого по спине бежали мурашки.

потом миша отстранился. лоб прижался к лбу, и они сидели так — нос к носу, дыша одним воздухом.

— вот, — сказал миша тихо. — теперь знаешь.

— знаю, — выдохнул валя. — что?

— что ты мне не просто так, — миша усмехнулся, но без насмешки. — что я тоже... ну, короче. ты понял.

валя кивнул. боялся, что если откроет рот, то разревётся или скажет что-то глупое.

миша отодвинулся, встал. протянул руку, помогая встать вале. тот взял — пальцы миши были холодными, но крепкими. они стояли на берегу, глядя друг на друга. ветер с реки трепал волосы, звезды отражались в тёмной воде.

— пойдём, — сказал миша. — а то замёрзнем окончательно.

— пойдём, — согласился валя.

они пошли обратно — вверх по тропинке, мимо грязных луж, мимо спящих собак. и валя шёл и чувствовал, как губы горят — не от ветра, от поцелуя. он нёс это ощущение в себе, как запретный плод, который хотелось рассматривать и пробовать снова.

у калитки миша остановился. огляделся — никого.

— завтра в пять, — напомнил он.

— помню, — кивнул валя.

миша снова потянулся к нему — быстро, будто крадучись, — и чмокнул в щеку. потом развернулся и ушёл, не оглядываясь.
валя стоял у калитки, прижав ладонь к тому месту, где только что были губы миши. и улыбался — глупо, широко, не скрываясь. никто не видел. он зашёл во двор, закрыл калитку, поднялся на крыльцо. в доме было тихо. он разделся, лёг на кровать, сжал подушку. губы всё ещё горели.

«он меня поцеловал», — думал валя. «миша вишневский поцеловал меня у реки».

он не спал до утра. перебирал в памяти каждую секунду: как миша повернулся, как его губы коснулись щеки, как он сказал «мой». а под утро, когда за окном начало сереть, валя взял телефон и написал:

«валентин тимошенко: я не сплю. всё думаю.

ответ пришёл через минуту. миша тоже не спал.

«миша вишневский: я тоже. спокойной ночи, бледный. хотя уже утро.»

«валентин тимошенко: спокойного утра.»

«миша вишневский: спи давай. завтра увидимся.»

валя убрал телефон, закрыл глаза. губы всё ещё помнили поцелуй, и он заснул с этим чувством — тёплым, колючим, немножко пугающим и самым правильным в его жизни.

утро пятницы было серым, как и все предыдущие, но валя проснулся с чувством, что мир изменился. он лежал на спине, глядя в потолок, и перебирал в голове события прошлой ночи: как они сидели у реки, как миша повернулся к нему, как его губы коснулись щеки, а потом — уголка губ, а потом уже и сам поцелуй, настоящий, с рукой на затылке, с дыханием в лицо.

«не могло этого быть, — подумал валя. — мне приснилось. наверное, я уснул на корнях тополя, и мне приснился дурацкий сон. потому что такого просто не бывает. не со мной. не с мишей».

он сел на кровати, потёр лицо ладонями. голова гудела от недосыпа — он уснул только под утро, всё прокручивал в голове те секунды. телефон лежал на тумбочке. он взял его, посмотрел на экран. последнее сообщение от миши: «спи давай. завтра увидимся». время — половина шестого утра. они оба не спали. оба думали. значит, не приснилось. или приснилось им обоим?

валя открыл диалог, перечитал всё, что было ночью: «я не сплю. всё думаю», «я тоже. спокойной ночи, бледный», «спокойного утра», «завтра увидимся». слова были, но в них не было доказательства. никакой фразы «я тебя поцеловал» или «помнишь, что было у реки?». одни намёки. а вдруг он неправильно понял? вдруг миша просто хотел его утешить, а валя всё придумал? вдруг это был дружеский поцелуй в щёку, а остальное — его больное воображение?

он отложил телефон, лёг обратно. закрыл глаза и снова увидел ту сцену: миша сидит рядом, поворачивается, говорит «не бей, если что». пауза. потом его лицо приближается. валя помнил каждую деталь: как пахло от миши — табаком и морозом, как его глаза блестели в темноте, как он зажмурился в последний момент, будто боялся. валя помнил, как их губы встретились — холодные, чуть солёные, как миша дышал в него, как его пальцы запутались в волосах на затылке. это невозможно было придумать. это было слишком реально.

но сомнения не отпускали. «а вдруг я просто очень хочу, чтобы это произошло, и мозг дорисовал?», — думал валя. он часто представлял себе поцелуи с мишей — в своих мечтах, когда засыпал, прижимая подушку. он мог бы легко принять фантазию за реальность. особенно после вчерашнего, после того, как миша пришёл к нему ночью, извинялся, говорил, что скучал. может, он просто перехладился на морозе?

валя снова взял телефон, зашёл на страницу миши. «всё сложно». аватарка та же. никаких новых постов, никаких намёков. он посмотрел свою страницу — тоже «всё сложно». чёрная аватарка. ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть.

он попытался вспомнить детали. миша после поцелуя сказал: «теперь знаешь. что ты мне не просто так. что я тоже... ну, короче, ты понял». эти слова были. валя помнил их отчётливо. миша говорил тихо, сбивчиво, как будто сам не верил в то, что говорит. и потом они шли обратно, и миша чмокнул его в щеку у калитки, уже на прощание. это было. два поцелуя. не один. дважды не придумаешь.

«но всё равно, — терзался валя. — а вдруг?»

он вспомнил, что читал где-то: люди часто сомневаются в реальности важных событий, потому что мозг не может их обработать. это называется дереализация. или что-то такое. валя не помнил точно. он вообще мало что помнил из школьной программы, но этот факт зачем-то всплыл в голове. может, это оно? может, он сошёл с ума?

он сел на кровати, обхватил колени руками. за окном серело, где-то запела птица — ранняя, глупая, не понимающая, что на улице ещё март и холодно. валя смотрел на серое небо и думал: «если это правда, то что теперь? мы встречаемся? мы пара? мы просто два парня, которые поцеловались у реки?»

он не знал, как называются такие отношения. никто из его знакомых не состоял в таких. пацаны из компании обсуждали только девчонок, лизка — парней. а про парней с парнями никто никогда не говорил, или говорили шёпотом, с оглядкой, как о чём-то постыдном. валя боялся, что если это правда, то они с мишей теперь изгои. но тут же думал: «какая разница? если это правда, то мне плевать на всех».

он снова взял телефон. надо было написать мише. спросить прямо: «то, что было ночью, — правда?» или «ты меня поцеловал?» или «что мы теперь?». но палец завис над экраном. страшно. вдруг миша скажет, что это была шутка? или что он перебрал с сигаретами и у него случился припадок? или что валя всё придумал?

вместо этого валя написал: «привет. выспался?»

просто. нейтрально. чтобы начать разговор, а там видно.

ответ пришёл через минуту:

«миша вишневский: привет. не особо. ты?»

«валентин тимошенко: тоже не очень. думал много.»

«миша вишневский: о чём?»

валя закусил губу. о чём? о том, как ты меня поцеловал. о том, что я не верю своим губам. о том, что боюсь спросить.

«валентин тимошенко: о разном. о ночи.»

«миша вишневский: я тоже. не жалеешь?»

валя выдохнул. «не жалеешь?» — это было подтверждение. если бы ничего не было, миша спросил бы «о чём ты?» или «что ночью?». а он спросил «не жалеешь?». значит, было. значит, правда.

«валентин тимошенко: нет. а ты?»

«миша вишневский: нет. боялся, что ты будешь жалеть. или что показалось. или что я тебя напугал.»

«валентин тимошенко: ты не напугал. я сам не верил, что это правда. до сих пор не до конца.»

«миша вишневский: правда. я тебя поцеловал. два раза. если забыл, напоминаю.»

валя улыбнулся — широко, глупо, до ушей. губы сами растянулись, и он ничего не мог с этим сделать. сидел на кровати, в своей серой кофте, с растрёпанными волосами, и улыбался как идиот.

«валентин тимошенко: помню. не надо напоминать.»

«миша вишневский: сегодня увидимся. в пять. у ларька. я приду. и мы... ну. поговорим. нормально. ладно?»

«валентин тимошенко: ладно.»

валя отложил телефон, упал на спину. в груди было тепло, как будто кто-то зажёг там свечку и забыл потушить. он смотрел в потолок и улыбался. теперь он знал точно: это было. миша поцеловал его. два раза. и не жалеет. и они увидятся в пять. и поговорят. он закрыл глаза и позволил себе наконец поверить. поцелуй был. не сон, не фантазия, не бред. просто два парня на берегу реки, под звёздами, которые отражались в промоинах. один — бледный, с синяками под глазами, второй — с кудрями и родинкой на шее. и между ними — холодные губы, дрожащие пальцы, и что-то огромное, страшное и прекрасное, что только начиналось.

валя встал, подошёл к окну. за стеклом серое мартовское утро, ветки тополя без листьев. но ему казалось, что мир стал ярче. даже сквозь эту серость. он смотрел на улицу и улыбался. сегодня в пять. у ларька. он будет ждать. он всегда будет ждать, если миша обещал прийти.