юность.

утро субботы было серым, как невыстиранная простыня. валя проснулся от того, что за окном кто-то завёл бензопилу — сосед, вечно что-то пилил по выходным. он продрал глаза, потянулся к телефону на тумбочке. пятый айфон, потрескавшееся стекло, одно уведомление — погода на сегодня. и больше ничего.

миша не написал.

валя сел на кровати, протёр глаза. может, он ещё спит? миша ложится поздно, встаёт поздно, это нормально. валя сам иногда просыпался в час дня, если в пятницу была вписка или просто не спалось. он отложил телефон, пошёл умываться, съел остывшие пельмени, которые мать оставила в кастрюле. отец уже ушёл на работу — суббота, но у него всегда была подработка. мать сидела на кухне, пила кофе и листала что-то в планшете.

— ты чего такой хмурый? — спросила она, не глядя.

— выспался плохо, — буркнул валя и ушёл в комнату.

он снова взял телефон. миша был онлайн полчаса назад. значит, не спит. просто не пишет. валя открыл диалог. последнее сообщение — вчерашнее «спокойной ночи» от миши и его «споки». всё. он перечитал переписку с самого начала — от того самого «ку, зачем добавился?». перечитал три раза. может, он что-то сказал не то? может, миша обиделся, что валя не понял его намёка у калитки? но что это был за намёк? валя до сих пор не знал.

он зашёл на страницу миши. аватарка та же — наушники, граффити. фото те же. но он листал, листал, вглядываясь в каждую мелочь. в разделе «интересы» — дота, музыка, сон. в «семейном положении» стояло: «всё сложно».

валя уставился на экран. «всё сложно». что это значит? у миши есть кто-то? или был? или он просто поставил, потому что смешно? он сидел и смотрел на эти два слова, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое, тяжёлое. потом открыл свою страницу. у него в «семейном положении» было пусто. он никогда не заморачивался. сейчас он нажал «редактировать», нашёл «всё сложно» и поставил. зачем? он сам не знал. может, чтобы быть ближе. может, чтобы миша увидел.

он обновил страницу. теперь у него тоже горело «всё сложно». валя смотрел и чувствовал себя идиотом.

день тянулся как жвачка. он слушал песни, которые скинул миша, громко, чтобы не слышать своих мыслей. перечитал переписку ещё раз. заходил на страницу миши каждые полчаса. миша был онлайн то в 11, то в 2, то в 4. но не писал. валя уже начал придумывать сценарии: может, миша передумал. может, он понял, что валя — странный, навязчивый, и зачем ему такой. может, вчерашний шаг был просто проверкой, которую валя не прошел

к вечеру он не выдержал. в компании написали — встречаемся у ларька. валя обычно отмазывался, но сегодня хотелось куда угодно, лишь бы не сидеть в четырёх стенах и не смотреть на его серую аватарку.

он надел ту же кофту, те же джинсы, натянул кеды. вышел в мартовский вечер, который уже начинал темнеть. ветер дул в лицо, и валя был почти рад — холод отрезвлял, прогонял тупую тоску.

у ларька уже стояли свои. лизка, несколько девчонок, пацаны. дымили, ржали, кто-то тыкал в телефон, включив музыку на внешний динамик — опять пошлая молли, боже, куда без неё. лизка, увидев валю, поджала губы.

— о, бледный воскрес, — сказала она беззлобно. — а мы уж думали, ты в монастырь ушёл.

— просто дел много, — буркнул валя.

ему протянули пластиковый стакан. вчера он отказался бы, сказал «не хочу». сегодня он взял.

— что это? — спросил он.

— блейзер с колой, — ответил кто-то. — нормас, не ссы.

валя отпил. сладко, гадко, спирт бьёт в нёбо. он не пил уже давно — с той самой вписки, кажется. и сейчас первый глоток ударил в голову сразу, хотя он выпил всего ничего.

— осторожнее, бледный, — усмехнулась лизка. — а то не дойдешь домой.

валя не ответил. он пил медленно, но верно. второй стакан, третий. компания шумела вокруг, а он смотрел на телефон, на страницу миши, которая не менялась. миша был онлайн. не писал.валя допил третий стакан и понял, что пьян. не в стельку, но голова стала ватной, а мысли перестали быть такими острыми. ему стало почти всё равно. или казалось, что всё равно.

— ну чё, бледный, — кто-то хлопнул его по плечу. — давай ещё? ты сегодня в ударе.

— давай, — сказал валя и улыбнулся. криво, пьяно, неуверенно.

он знал, что завтра будет болеть голова. знал, что миша по-прежнему не напишет. знал, что он поставил себе «всё сложно» и теперь выглядит как дурак. но сейчас, под музыку из чужого динамика, в дыму дешёвых сигарет, среди своих — или тех, кого он называл своими — он чувствовал себя почти нормальным.

лизка сказала это будто между делом, когда все затихли на секунду — музыка кончилась, кто-то переключал трек. она стояла, прислонившись к стене ларька, руки в карманах пуховика, и смотрела куда-то в сторону, на дорогу.

— собираемся у меня завтра? родаки на даче, — она зевнула, прикрыв рот рукавом. — а брат на неделю сваливает к бабке в деревню. так что хата свободная.

валя услышал эти слова, и внутри что-то ёкнуло. потом ухнуло вниз, в живот, оставив после себя холодную пустоту.

— на неделю? — переспросил он. голос прозвучал глухо, будто он говорил из-под воды.

— ага, — лизка кивнула, не глядя на него. — предки его отправили, у бабули там крыша протекает, помочь надо. он завтра утром уезжает. так что у меня хата свободна, можно погудеть нормально.

валя смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. миша уезжает. на неделю. завтра. и она говорит об этом так спокойно, будто речь идёт о погоде или о том, что в магазине подорожали сигареты. она не знала. она не догадывалась. для неё миша — просто брат, который вечно сидит в наушниках и мешает жить. а для вали..

— ты чего такой кислый? — лизка наконец посмотрела на него. — не хочешь? ну не хочешь — как хочешь. другие придут.

— нет, — выдавил валя. — я приду.

— ну и отлично, — лизка пожала плечами и отвернулась.

компания снова зашумела. кто-то включил музыку, валя стоял, сжимая в руке пустой пластиковый стакан, и чувствовал, как алкоголь, который только что грел изнутри, превращается в ледяную тяжесть. миша уезжает. завтра. на неделю. они не увидятся.он вытащил телефон. открыл страницу миши. тот всё ещё был онлайн. может, собирал вещи. может, играл последнюю катку перед отъездом. валя смотрел на его аватарку, на «всё сложно» в семейном положении, на фотку с сигаретой. внутри было пусто и горько.

он хотел написать. «ты уезжаешь?», «на неделю?», «а как же мы?» — но «мы» было слишком громким словом для того, чего между ними не было. они просто гуляли пару раз. играли в доту. смотрели мемы. миша сделал непонятный шаг у калитки, а валя так и не понял, что это было. может, ничего и не было.

он убрал телефон, допил остатки из стакана, поморщился. лизка уже обсуждала с девчонками, что купить на завтрашнюю вписку: блейзер, колу, чипсы, может, пиво для тех, кто не пьёт вино. кто-то предложил взять кальян, но лизка сказала, что дома будет вонять.валя слушал их разговоры, кивал, когда нужно, но думал о другом. о том, что завтра утром миша сядет в электричку или в автобус и уедет в эту свою деревню, к бабке. чинить крышу. сидеть без интернета, может, даже без связи. неделя. семь дней. сто шестьдесят восемь часов.

он допил. взял ещё стакан, когда ему протянули. выпил быстро. голова зашумела сильнее, и это было даже хорошо — мысли перестали быть такими чёткими, острыми.

— бледный, ты сегодня зверь, — заметил кто-то.

— настроение, — коротко ответил валя.

когда компания начала расходиться, было уже поздно. валя шёл домой один, шатаясь, потому что дорога под ногами плыла. мартовский ветер дул в лицо, но он почти не чувствовал холода. внутри горела какая-то странная смесь — алкоголь, тоска, злость на себя за то, что не может сказать, не может спросить, не может взять и сделать шаг навстречу.

дома он рухнул на кровать, не раздеваясь. телефон выпал из кармана, упал на пол. валя не стал поднимать. он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что завтра миша уедет. и они не увидятся целую неделю. а когда он вернётся, может, всё будет по-другому. или так же. или никак.

он уснул, так и не написав. и ему снилась деревня, старая бабушкина крыша, а под ней — миша, который чинит протечку и даже не знает, что кто-то в городе уже скучает по нему.

миша уехал утром. валя узнал об этом из вк — миша выложил пост:  «деревня, привет» и фотку окна электрички, за которым плыли серые поля и голые деревья. валя поставил лайк, но ничего не ответил. что тут ответишь? «жалко, что ты уехал»? «скучаю»? это было бы слишком. он просто пролистал дальше и убрал телефон в карман.

день прошёл как в тумане. валя сидел дома, тупил в компьютер, но не играл — комп всё равно не тянул. листал тот же диалог с мишей, перечитывал в десятый раз. «спокойной ночи». «споки». миша просто уехал, и всё.

к вечеру он собрался на вписку к лизке. мартовский ветер стих, стало тихо, даже собаки не лаяли. валя шёл и думал, что в этой квартире, куда он идёт, нет миши. он сам это выбрал — пойти туда, зная, что его нет. может, чтобы убедиться. может, чтобы просто не сидеть одному.

подъезд, домофон, лестница. он позвонил, лизка открыла почти сразу. из квартиры уже неслось — музыка, смех, гул голосов. пахло дымом и чем-то жареным, наверное, картошкой.

— о, бледный, заходи, — лизка была уже весёлая, с пятнами на щеках. — ты последний почти.

валя зашёл, разулся. в прихожей громоздилась куча обуви — кеды, кроссовки, чьи-то угги. мишиных ботинок не было. он почему-то специально посмотрел. пусто. в зале уже собралось человек десять. девчонки танцевали под фару, пацаны сидели на диване с пивом в руках. кто-то крутил самокрутку, запах травы смешивался с сигаретным дымом. валя протиснулся к столу, налил себе блейзера с колой, сделал глоток. алкоголь сегодня не лез — он с утра ещё не отошёл после вчерашнего. но пить было нужно, чтобы не выделяться.

— бледный, с тобой не повеселишься, — крикнул кто-то из пацанов. — чё такой грустный?

— просто устал, — отмахнулся валя.

лизка включила громче музыку. заиграло что-то танцевальное, с быстрым битом. девчонки завизжали, начали прыгать. валя стоял у стены, пил маленькими глотками и смотрел, как народ веселится. внутри было пусто, даже алкоголь не заполнял эту пустоту. он думал о мише. о том, что тот сейчас в поезде, или уже приехал, сидит в деревенском доме без интернета, пьёт чай с бабушкой. или спит. или смотрит в потолок.

часа через два народ разгорячился, кто-то полез танцевать на стол, лизка орала «все пьём, я сказала!». валя выпил ещё стакан, потом ещё. голова зашумела, но легче не стало. он отошёл в коридор, чтобы передохнуть. там было тише, музыка доносилась приглушённо.

он прошёл мимо ванной, мимо кухни и остановился у двери в комнату миши. дверь была закрыта. не заперта, просто прикрыта. рука сама потянулась, повернула — дверь бесшумно открылась.

валя заглянул внутрь. комната была пуста — в смысле, без людей. всё осталось как в прошлый раз: кровать не заправлена, на столе ноутбук закрыт, наушники висят на спинке стула. шторы задёрнуты, монитор не светится — нет того синего света, который он запомнил навсегда. темно, только тусклый свет из коридора падал на пол. валя шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. музыка снаружи стала почти неслышной. он стоял посреди комнаты и вдыхал запах. здесь пахло мишей — табаком, гелем для душа, чем-то ещё, неуловимым, как воспоминание. валя подошёл к кровати, сел на край. пружины скрипнули — так же, как в прошлый раз, когда они сидели рядом.

он провёл рукой по одеялу. скомканное, тёплое ещё? нет, уже холодное. миша уехал утром, прошло много часов. но валя всё равно чувствовал — что-то осталось. может, просто в голове. он лёг на спину, уставился в потолок. на потолке были наклейки — звёзды, которые светятся в темноте. тусклые, почти не видные при свете из коридора. валя смотрел на них и думал о том, что миша спит здесь каждую ночь. в этой кровати. под этими звёздами. и что теперь целую неделю он будет спать в деревне, под другой крышей.

за стенкой продолжалась вписка. кто-то уронил стакан, лизка заорала «да ёпт!», девчонки захихикали. валя лежал и не двигался. он достал телефон, открыл диалог с мишей. последнее сообщение — всё то же «споки». валя напечатал: «как доехал?» — и стёр. напечатал: «скучаю» — и стёр. напечатал: «приезжай скорее» — и снова стёр.

он положил телефон на грудь и закрыл глаза. в комнате было темно, тихо, тепло. пахло мишей. он мог бы лежать так вечность.

в дверь постучали. негромко, но настойчиво.

— бледный, ты там? — голос лизки, пьяный, весёлый. — ты чё, опять забыл где сортир? выходи, там уже конкурс танцев!

валя открыл глаза. посидел секунду, потом встал, поправил одеяло — зачем-то, будто миша заметит. вышел в коридор, закрыл за собой дверь.

— полежать зашел, — сказал он лизке. — устал.

— выпил бы лучше, — посоветовала она и потащила его обратно в зал.

валя вышел из мишиной комнаты и двинулся по коридору обратно в зал, но зайти туда не смог. остановился у двери, прислонился лбом к косяку. музыка ударила в голову с новой силой — заиграла песня вышел покурить, та самая, которую скинул миша. валя замер. внутри всё перевернулось.

он развернулся и пошёл не в зал, а на кухню. там было пусто — все толпились в комнате. пустые бутылки, пепельницы, полные бычков, немытая тарелка с остывшей картошкой. валя сел на табуретку, взял чью-то недопитую банку колы, сделал глоток. без алкоголя, просто кола, сладкая, с газом, который щипал нёбо. он сидел и смотрел на дверь, за которой была комната миши. дверь была закрыта. он знал, что сейчас туда никто не войдёт. и сам он не войдёт — уже хватило. хватило этой сладкой боли, этого запаха, этих звёзд на потолке.

в зале что-то грохнуло — то ли стул упал, то ли кто-то уронил колонку. лизка взвизгнула, потом заржала. валя не пошевелился. он сидел, обхватив банку руками, и смотрел в одну точку. телефон завибрировал в кармане. он достал, посмотрел.

«миша вишневский: доехал. бабка сварила суп. суп не оч. спать ложусь.»

валя читал эти слова и не верил своим глазам. миша написал. валя смотрел на экран, и внутри что-то оттаивало, по чуть-чуть, как лёд на реке в апреле.

он напечатал: «молодец, что доехал. суп можно не есть. спокойной ночи». отправил. и тут же добавил: «скучаю». случайно, не подумав. палец сам нажал «отправить», и вот уже «скучаю» ушло в пустоту, в деревню, к мише, который, может быть, уже закрыл глаза и не увидит.

валя замер. начал писать «это не то, я хотел...» — но не отправил, стёр. глупо. что значит «не то»? то. правда. он скучал. сейчас, когда миша за сотню километров, когда его комната пуста, а кровать холодна, он скучал так, что хотелось выть.

ответ пришёл не сразу. через три минуты, через пять, когда валя уже решил, что миша уснул или проигнорировал.

«миша вишневский: я тоже. скучаю. хотя ты странный. споки.»

валя выдохнул — длинно, шумно, так, что кола в банке колыхнулась. «я тоже скучаю». миша написал «я тоже». валя перечитал раз десять. потом убрал телефон, допил колу и встал. он пошёл в зал, потому что больше не мог сидеть один. толкнул дверь, и на него обрушилась музыка, смех, крики. лизка прыгала на диване, девчонки визжали, кто-то из пацанов показывал фокусы с зажигалкой.

— бледный, живой! — лизка увидела его, спрыгнула, подбежала. — я уж думала, ты слился.

— никуда я не слился, — сказал валя, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх.

он взял стакан, налил себе чего-то крепкого, выпил залпом. голова закружилась, но это было приятно. он даже засмеялся, когда кто-то сказал глупую шутку. даже потанцевал немного, переступая с ноги на ногу под быстрый бит. девчонки заулюлюкали: «бледный танцует! о-о-о!» а он не обращал внимания. внутри горело тепло — от двух слов миши, от колы с газом, от алкоголя, который наконец начал работать правильно. в какой-то момент он снова зашёл в туалет, умылся холодной водой. посмотрел на себя в зеркало: красные щёки, растрёпанные волосы, глаза блестят. не такой уж он и бледный сегодня. он достал телефон, открыл диалог с мишей. прочитал ещё раз: «я тоже. скучаю. хотя ты странный. споки.» — и улыбнулся.

потом открыл камеру, сделал селфи в зеркале, кривое, смазанное, но живое. отправил мише. без подписи, без текста. миша не ответил — наверное, уже уснул в своей деревенской кровати, под старой бабушкиной периной, с телефоном в руке, который завибрировал, но он не проснулся. валя представил это — и ему стало спокойно. он вернулся в зал, к своим. лизка сунула ему в руку новую банку, и он открыл её, поднял вверх, как бокал на тосте.

— за брата! — крикнул кто-то пьяный, и все засмеялись.

валя тоже засмеялся, выпил. а про себя подумал: «за мишу». и это было самое честное, что он мог сказать в этот вечер.

он проснулся от того, что кто-то орал. не в комнате — далеко, где-то в прихожей, но голос был громким, резким, как дрель. валя не сразу понял, где он. голова гудела, во рту было сухо, будто туда насыпали песка. он лежал на боку, поджав колени к животу, и упирался носом в чью-то кофту, пропахшую дымом и дешёвым вином. вокруг было темно, только из-под двери пробивалась полоска света.

он сел, и голова тут же отозвалась тупой болью в затылке. комната — не его. плакаты, закрытый ноутбук, наушники на спинке стула. мишина комната. он остался здесь ночевать. валя не помнил, как лёг, но, видимо, после того как отправил селфи, он забрёл сюда, рухнул на кровать и отрубился.

крик повторился, теперь отчётливее. женский. не лизка — старше, злее.

— лизавета! а ну вставай! что здесь за бардак?! — голос гремел по всей квартире, и валя вдруг понял: родители. родители лизки приехали.

сердце ухнуло в пятки. он вскочил с кровати, пошатнулся. комната поплыла перед глазами. он нащупал телефон на тумбочке — экран не горел, разрядился в ноль. сколько сейчас времени? утро? уже день? он не знал.

из коридора доносились шаги, ещё голоса — мужской и женский, оба недовольные. лизка что-то пискнула в ответ, неразборчиво. потом мужской голос рявкнул:

— кто здесь вообще?!!

валя заметался по комнате. вылезти в окно? не вариант. спрятаться? под кроватью? слишком мелко. в шкафу? он рванул к шкафу, дёрнул ручку — внутри пусто, только куртки на плечиках. он втиснулся туда, задвинул дверь, оставив щель. стоял, согнувшись, в темноте, среди вещей.

— миша! — позвал женский голос. — миша, ты где? ты же должен был к бабушке уехать!

пауза. потом женский голос удивлённо:

— дверь закрыта. он там, что ли?

валя сжался. сейчас откроют. сейчас увидят.

— да не, — мужской голос, спокойнее. — он уехал, вещей его нет. лизка, ты чего молчишь? опять кого попало приводила?

— мам, пап, всё нормально, — голос лизки, сонный, пьяный ещё, но пытается быть убедительной. — свои же были, из школы. просто фильм смотрели, засиделись.

— фильм? — мать лизки хмыкнула. — а откуда тогда у нас на кухне полная пепельница и бутылок куча?

валя перестал дышать. он стоял в шкафу и чувствовал, как по спине течёт холодный пот. где его кеды? он помнил, что разувался в прихожей. его кеды — старые, потрёпанные — там, среди кучи чужой обуви. мать лизки наверняка их уже увидела.

— это не моё, — лизка врала неуклюже. — пацаны принесли.

— какие пацаны? — отец. — где они сейчас?

— кто-то ушёл, кто-то спит, — голос лизки стал тише. она, наверное, показывала на диван.

валя понял, что выход один — сидеть тихо и молиться, чтобы родители не полезли в комнату миши. но судьба думала иначе.

— а в мишиной комнате кто? — спросила мать. — дверь закрыта. он что, не уехал?

— уехал, уехал, — быстро сказала лизка. — там просто... ноутбук его, я дверь закрыла, чтобы не своровали.

— открой.

— мам...

— я сказала, открой!

валя услышал шаги по коридору, скрип половиц — тех самых, на которых он стоял в прошлый раз, разглядывая мишу. потом ручка дверной задвижки повернулась, и дверь открылась.

свет ударил в глаза даже через щель шкафа. валя зажмурился.

— никого, — голос матери. — ноутбук на месте. хотя, — пауза. — кровать не заправлена. и пахнет... куревом.

— это миша курил, — сказала лизка из коридора. — он всегда курит в комнате.

— я этого мишу... — проворчала мать. — ладно, выходим. пусть выветрится.

шаги удалились. валя ждал, прислушиваясь. голоса переместились на кухню — гремели посудой, лизка что-то оправдывалась. он медленно, осторожно вылез из шкафа. ноги затекли, голова кружилась. он на цыпочках прошёл к двери, выглянул в коридор. никого. рванул в прихожую. его кеды лежали на полу, прямо под вешалкой. он натянул их дрожащими руками, не зашнуровывая. открыл входную дверь — тихо, не хлопая — и выскользнул на лестничную клетку. дверь за ним закрылась с мягким щелчком. он постоял секунду, прислушиваясь. из квартиры доносились голоса, но никто не побежал за ним.

он спустился по лестнице, держась за перила. на улице было светло — мартовское утро, серое, промозглое. ветер дул в лицо, и валя вдохнул холодный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются. он достал телефон — мёртвый, чёрный экран. полная темнота. он пошёл домой, шатаясь, как пьяный — хотя был трезвый, просто голова болела и в глазах двоилось. в голове — страх, стыд и одно желание: добраться до зарядки, написать мише. рассказать. или не рассказывать. просто увидеть его имя на экране.

он шёл и думал: миша сейчас в деревне, пьёт чай с бабушкой, чинит крышу. и знать не знает, что валя ночевал в его комнате, спал на его кровати, вдыхал его запах. и что едва не попался его родителям. валя усмехнулся — горько, нервно. потом подумал: а с чего, собственно, он вообще туда полез? зачем не ушёл домой? и понял — потому что мишина кровать пахла им. и это было единственное место, где он мог уснуть спокойно.

дома он заперся в комнате, поставил телефон на зарядку. сел на пол, прислонился спиной к кровати, и ждал, когда загорится экран. ждал, когда можно будет написать: «я сбежал от твоих родителей. они приехали. я был у тебя в комнате. мне страшно. и смешно. и хочется, чтобы ты был рядом». телефон заряжался медленно, как назло. чёрный экран, потом белая иконка с яблоком, потом снова чёрный. валя сидел на полу, прислонившись к кровати, и смотрел на этот танец, будто от него зависела жизнь. в голове гудело — с похмелья, от недосыпа, от всего, что случилось сегодня утром. он прокручивал сцену побега снова и снова: как вылез из шкафа, как натянул кеды, как выскользнул за дверь. мать лизки могла его заметить. могла выглянуть в коридор и увидеть чужого парня, который крадётся к выходу. но не выглянула. повезло. или нет? он не знал.

телефон наконец ожил. экран засветился, полезли уведомления — группа класса, вк, погода. ничего от миши. валя открыл диалог. его последнее сообщение:  «как там твоя крыша?» — отправлено вчера. миша прочитал, но не ответил. зелёная точка не горела — он был офлайн. валя отложил телефон, лёг на кровать. над головой — обычный потолок, без мишиных звёзд. дома пахло по-другому: борщом, старыми вещами, табаком от отца. он закрыл глаза и снова увидел ту комнату — синий свет, наушники, родинку на шее. кровать, на которой он спал сегодня. в мишиной футболке? нет, он был в своей кофте. но подушка пахла мишей — табаком и гелем для душа. он прижимался к ней лицом, сам того не помня.

в дверь постучали. мать.

— валя, ты дома? есть будешь?

— не хочу, — крикнул он, не открывая.

— опять пил вчера? — голос матери был усталым, без злости.

— немного.

— ну давай, высыпайся.

шаги удалились. валя снова взял телефон. миша всё ещё офлайн. может, интернет в деревне плохой? или бабушка забрала телефон? или ему просто нечего сказать? «как крыша» — дурацкий вопрос. зачем он это написал? надо было что-то нормальное. он листал страницу миши. в «семейном положении» всё ещё «всё сложно». у него тоже. он поставил, и забыл. теперь смотрел на эти два слова и чувствовал какую-то связь, будто они договорились. хотя не договаривались. он уставился в потолок и начал придумывать, что будет, когда миша вернётся. через шесть дней. они увидятся. может, снова пойдут гулять, или он позовёт его к себе, или они просто встретятся у ларька. и валя спросит: «что ты хотел сделать у калитки?». или не спросит. опять постесняется. будет делать вид, что ничего не было.

телефон завибрировал. валя подскочил, схватил его.

«миша вишневский: крыша течёт. я чинил три часа. замёрз как пёс. бабка напоила чаем с ромашкой. это отвратительно.»

валя выдохнул. ответил:

«валентин тимошенко: ромашка это жесть. соболезную. хоть починил?»

«миша вишневский: да вроде. завтра проверю. если опять потечёт — убьюсь. как сам?»

«валентин тимошенко: нормально. вчера у лизки вписка была. родители приехали неожиданно. я еле унёс ноги.»

«миша вишневский: да я понял по фотке, лол, бывает. они вечно раньше возвращаются. ты где ночевал?»

валя замер. сказать правду? «у тебя в комнате, на твоей кровати, прижимался к твоей подушке» — нет. бред.

«валентин тимошенко: на диване завалился, потом проснулся и свалил. родители тебя искали, кстати. думали, ты не уехал.»

«миша вишневский: пусть ищут. я им сказал, что на неделю. так что сижу тут, ромашку пью и на крышу смотрю.»

валя улыбнулся. представил мишу в деревне: в растянутой футболке, с кружкой чая, злого и замёрзшего. таким он был ещё лучше.

«валентин тимошенко: приезжай скорее. скучно без тебя.»

отправил и опять испугался. но стирать не стал. миша уже прочитал.

миша что-то набирал, стирал, снова набирал.

«миша вишневский: я быстро. денька через три может. если крыша не сдохнет. ты держись там, бледный. не пей много, а то лизка тебя совсем испортит.»

«валентин тимошенко: договорились.»

валя положил телефон на грудь. смотрел в потолок и улыбался. три дня. может, два. миша вернётся, и они увидятся. он задаст тот вопрос про калитку. или не задаст. но что-то изменится. он чувствовал это — где-то глубоко, в том месте, где ещё недавно была пустота. теперь там было что-то тёплое, живое, как тот самый чай с ромашкой — противный, но согревающий.

он закрыл глаза и заснул. без снов, но с лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица даже во сне.

будильник на телефоне прозвенел, а валя его не услышал. он проспал, всё думал о мише, о калитке, о том непонятном шаге, который так и остался загадкой. мать зашла в комнату, когда он ещё лежал с открытыми глазами, но без сил подняться.

— валя, ты в школу собираешься? — спросила она, стоя в дверях.

— ага, — сказал он и сел на кровати, чувствуя, как каждый сустав скрипит, будто ему сто лет.

он оделся на автомате, натянул первую попавшуюся кофту. волосы не укладывал — всё равно ветер растреплет. выбежал из дома, когда до первого урока оставалось пятнадцать минут, а идти было двадцать.

мартовское утро было серым, как и все предыдущие. но валя заметил, что снега почти не осталось — только грязные кучки вдоль заборов и лужи, в которых отражалось небо. ветер дул с реки, но уже не такой злой, как неделю назад. пахло весной — сырой землёй, прелыми листьями, чем-то горьковатым и свежим. в школу он влетел за минуту до звонка. одноклассники сидели по местам, кто-то списывал домашку, кто-то жевал бутерброды. лизка была на своём месте, за соседней партой. она посмотрела на валю, когда он плюхнулся на стул, и поджала губы.

— живой? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал.

— живой, — ответил валя, доставая тетрадь и ручку.

— родители злые были, — сказала лизка, не глядя на него. — застукали нас. мать сказала, что больше никаких вписок. хотя она так каждый раз говорит.

— а миша звонил? — спросил валя как бы невзначай.

— нет, — лизка пожала плечами. — он вообще редко звонит. только если интернета нет. а там, у бабки, вроде есть. так что не дождёшься.

на перемене валя вышел в коридор. по привычке достал телефон — проверить, не написал ли миша. ничего нового. он открыл его страницу, посмотрел на аватарку, на «всё сложно». закрыл. потом снова открыл. просто чтобы увидеть его лицо.

на большой перемене он встретил в столовой пацанов из компании. они сидели за дальним столом, пили чай и ели пирожки. валя подсел к ним, взял чай, но пить не стал. слушал их разговоры про вписку, про каких-то девчонок, про новый альбом.

— бледный, ты чё такой скучный? — спросил кто-то. — опять не выспался?

— выспался, — сказал валя. — просто думаю.

— баба, что ли? — заржал пацан. — влюбился?

валя промолчал. улыбнулся краешком губ, сделал вид, что шутка смешная. но внутри всё сжалось. «влюбился» — это слово прозвучало как приговор. он не знал, любит ли мишу. или просто тянется к нему. но когда он думал о мише, внутри становилось тепло. когда он слышал его имя — сердце билось чаще. когда видел его онлайн — хотелось написать, но руки не слушались. после уроков валя не пошёл с компанией к ларьку. сказал, что голова болит, и пошёл домой. на самом деле голова не болела. просто не хотелось болтаться по улицам без миши. без него всё было каким-то ненастоящим. даже сигареты не лезли.

дома он сел за стол, достал скетчбук. открыл на чистой странице и начал рисовать. не закат, не портрет, а просто линию. длинную, извилистую, как дорога в деревню, где сейчас был миша. потом добавил крышу — кривую, с черепицей, и маленькую фигурку человека, который сидит на краю и смотрит в небо. человек был похож на мишу — кудри, худи, руки в карманах.

валя смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри становится легче. он взял телефон, сфоткал рисунок и отправил мише.

ответ пришёл через десять минут. миша написал:

«миша вишневский: это я? на крыше?»

«валентин тимошенко: ага. узнал?»

«миша вишневский: похоже. только я не курю, когда чиню. руки грязные. и я в шапке обычно, потому что холодно.»

«валентин тимошенко: а я тебя без шапки рисую. и с сигаретой.»

«миша вишневский: ну... спасибо. наверное. ты странный, бледный.»

«валентин тимошенко: знаю.»

«миша вишневский: я это... соскучился. по городу. по доте. по нормальной еде. бабка варит суп из крапивы. крапива, блин. это же сорняк.»

«валентин тимошенко: крапивный суп — это жестко. приезжай скорее, я тебя накормлю пельменями. магазинными, как ты любишь.»

«миша вишневский: договорились). послезавтра, может. если крыша не потечёт.»

«валентин тимошенко: я буду ждать.»

«миша вишневский: знаю, бледный.»

валя отложил телефон. посмотрел на рисунок — на маленькую фигурку на крыше. потом взял карандаш и дорисовал небо. не серое, как за окном, а синее, почти чёрное, с звёздами. такими же, как на потолке в мишиной комнате. и подписал внизу: «вишнёвое небо».

завтра будет среда. потом четверг, пятница. миша вернётся. и валя будет ждать. ждать — это было больно и сладко одновременно.

в четверг валя проснулся с твёрдой уверенностью, что сегодня миша вернётся. он не знал, откуда взялась эта уверенность — может, просто потому что прошло уже три дня, а миша говорил про «дня через три». может, потому что вчера вечером миша написал: «крыша вроде держится, завтра поеду, надоело». валя ответил: «отлично, жду», и заснул с улыбкой.

утром он проверил телефон — нет сообщений. ничего страшного, миша мог ещё спать или собираться в дорогу. валя пошёл в школу, сидел на уроках, считал минуты. на большой перемене снова залез в вк — миша был онлайн полчаса назад. но не писал. валя подумал: «может, уже в дороге, интернет ловит плохо». он сам иногда не писал в поезде, потому что руки заняты или батарейка садится.

после уроков он пошёл к ларьку, где обычно собиралась компания. на улице было серо, но уже не так холодно, снег почти везде растаял, только грязные лужи под ногами. валя шёл и улыбался своим мыслям — сегодня или завтра он увидит мишу. они погуляют, может, снова пойдут к реке или зависнут у него дома, и валя наконец спросит про тот шаг у калитки. он прокручивал в голове варианты: «что ты хотел сделать?», «почему ты тогда замер?», «ты хотел меня обнять?» — и краснел.

у ларька уже стояли свои. лизка, несколько девчонок, пацаны. дымили, ржали. валя подошёл, кивнул всем, встал в кружок. лизка глянула на него мельком и продолжила что-то рассказывать девчонкам.

— ...и он такой приезжает, весь замерзший, — лизка смеялась. — бабка его чаем с ромашкой поила, он аж кряхтел. но крышу починил, молодец.

валя не сразу понял, о ком она. а когда понял, внутри всё оборвалось.

— миша приехал? — спросил он. голос прозвучал глухо, будто не его.

лизка повернулась к нему, удивлённо подняла бровь.

— ага, сегодня утром. я думала, ты знаешь. он же с тобой общается вроде. думала, написал.

— не написал, — сказал валя. он старался, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже всё кипело.

— ну, наверное, забыл или устал с дороги, — лизка пожала плечами и отвернулась.

валя стоял и смотрел в одну точку. миша приехал. не написал. не сказал. даже «я вернулся» не удосужился набрать. они переписывались каждый день, миша знал, что валя ждёт, знал, что тот спросил «когда?» — и всё равно не написал.

— бледный, ты чего? — спросил кто-то из пацанов. — лицо у тебя кислое, будто лимон съел.

— нормально, — сказал валя. — пойду я.

— оставайся, сейчас пиво принесут, — предложил кто-то.

— нет, — валя развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. он чувствовал, как горит лицо, как сжимается горло. обида была такой острой, что он боялся разреветься прямо при всех. он шёл быстро, почти бежал, чтобы никто не увидел.

дома он заперся в комнате, упал на кровать. телефон выпал из кармана, отлетел в угол. валя лежал и смотрел в потолок. в голове крутилось: «не написал, не написал, не написал». они же вроде стали ближе. он рисовал его, писал первым, скучал, ночевал в его комнате, сбегал от родителей, рисковал. а миша даже не смог написать «я приехал». валя взял телефон. открыл диалог с мишей. последнее сообщение — вчерашнее «жду». миша прочитал его ещё вчера. но не ответил. и сегодня не написал. валя смотрел на экран, на серую аватарку, на зелёную точку — миша был онлайн. прямо сейчас. сидел дома, в своей комнате, может, играл в доту, пил чай, слушал музыку. и не писал ему.

валя сжал телефон. хотелось написать: «ты приехал? почему не сказал?» — но он понимал, что это будет выглядеть жалко. как будто он ждал, как будто ему не всё равно. а мише, видимо, всё равно. он отложил телефон, сел на кровати, обхватив колени руками. вспомнил, как миша у калитки сделал тот непонятный шаг, замер, опустил руку. тогда валя не понял, что это было. теперь кажется, что ничего и не было. просто миша дурачился или хотел что-то спросить, но передумал.

«я для него никто, — подумал валя. — просто бледный, который добавился в друзья. просто один из компании. тот, с кем можно переписываться, когда скучно в деревне. а приехал — и забыл».

он лёг на спину и уставился в потолок. за окном смеркалось. в доме было тихо — отец ещё не вернулся с работы, мать смотрела телевизор в зале. валя лежал и чувствовал, как обида перерастает в глухую, тяжёлую тоску. он достал телефон, открыл страницу миши. «всё сложно». у него тоже. но теперь это казалось насмешкой. он хотел убрать у себя «всё сложно», но не стал. слишком заметно. вместо этого он открыл настройки и поменял аватарку — убрал старую, поставил какую-то чёрную картинку, без лица. чтобы не хотелось смотреть. чтобы никто не смотрел на него. потом открыл диалог с мишей и долго смотрел на пустое поле для сообщений. написал: «привет, как дела» — и стёр. написал: «слышал, ты приехал» — стёр. написал: «почему не сказал?» — стёр. в итоге закрыл телефон и бросил его на пол.

он не будет писать первым. пусть миша сам вспомнит. или не вспоминает. валя решил, что будет молчать, пока тот не напишет. и если не напишет — значит, ничего и не было. просто друзья по переписке, которых разделяют сотни километров. только сейчас уже не сотни. он совсем рядом . а всё равно молчит. валя закрыл глаза и попытался уснуть. но сон не шёл.

телефон завибрировал так громко, что валя подскочил на кровати. он лежал в темноте, уставившись в потолок, и уже почти ничего не чувствовал — только глухую тяжесть в груди и тупую боль в висках. экран засветился, и он увидел уведомление. одно слово. от миши.

«выходи.»