Черногорская кровь

Прошел почти месяц после того страшного дня, но боль уходила неохотно, затаившись глубоко внутри.

Утро началось с того, что Сару резко выбросило из тяжелого, удушливого сна. Она подскочила на постели с глухим, полным отчаяния криком, а её щеки уже были мокрыми от слез.

Радомир, который теперь спал чутко, как натянутая струна, моментально открыл глаза. В долю секунды он сориентировался, подался вперед и крепко прижал бьющуюся в рыданиях жену к своей груди. Его сильные руки надежно обхватили её, а губы прижались к виску, судорожно нашептывая:

— Тише, тише, Сарочка... Маленькая моя, успокойся. Это всего лишь сон. Я здесь, я с тобой, всё хорошо...

Сара судорожно ловила ртом воздух, пальцами вцепляясь в его плечи. Голос её дрожал и срывался, когда она попыталась пересказать то, что только что увидела за закрытыми веками:

— Радомир... я видела её... Я видела маленькую девочку, нашу девочку! — новые рыдания перекрыли ей горло, но она упрямо продолжала: — Она стояла совсем близко и звала меня: «Мама, мамочка!» А потом... потом она вдруг развернулась и побежала прочь, заливаясь звонким детским смехом. Я рванулась за ней, бежала, звала её, но в какой-то момент земля ушла из-под ног, я будто провалилась в темноту и проснулась...

Сара подняла на мужа полные слез и нежности глаза, на секунду слабо улыбнувшись сквозь скорбь:

— Радомир, она такая красивая была... Так на тебя похожа! Твои глазки, твои черты... Только губки мои, пухленькие такие. Она была такой невероятно красивой, Радомир...

Слушая её, Радомир почувствовал, как у самого к горлу подкатывает тяжелый ком, но он сдержался. На его измученном лице появилась удивительно мягкая, светлая и умиротворенная улыбка. Он нежно стер слезы с её щек своими большими пальцами и тихо, успокаивающе произнес:

— Всё хорошо, милая. Это был хороший сон. Она просто приходила попрощаться с тобой, понимаешь? Сказать, что у неё всё в порядке. Давай... давай мы будем всегда-всегда её помнить, любить и носить в своем сердце. Но отпустим её и больше никогда не будем тревожить своими слезами. Ей ведь будет плохо там, если мы здесь будем постоянно плакать. Ей нужен покой.

Сара внимательно всмотрелась в его глаза, чувствуя, как после этих слов огромный, давящий камень, лежавший на сердце с момента похорон, наконец начинает медленно таять. Она сделала глубокий вдох, вытерла лицо ладонями и согласно кивнула:

— Да... Ты прав, Радомир. Ей нужен покой. Я отпускаю её.

Она посидела так еще минуту, прислушиваясь к тишине дома, а затем слабо улыбнулась мужу: — Я пойду... пойду завтрак приготовлю. Для тебя и для Давида. Пора возвращаться к жизни.

Радомир с облегчением и бесконечным обожанием посмотрел на свою сильную кошечку, медленно разжал руки и отпустил её. Сара поднялась с кровати, накинула халат и тихими, но уже более уверенными шагами пошла в сторону кухни, оставляя ночные кошмары позади.

Спустившись на кухню, Сара постаралась полностью сосредоточиться на привычных домашних делах, чтобы занять руки и мысли. Она достала из холодильника свежее мясо, начистила картошку и поставила сковороду на плиту. Мясо аппетитно заскворчало в масле, заполняя пространство приятным ароматом.

Сара взяла лопатку, чтобы помешать, но в какой-то момент взгляд её зацепился за солнечный блик на оконном стекле. Мысли сами собой унесли её далеко отсюда — в туманные, зыбкие воспоминания о несбывшейся маленькой девочке из её сна. Картинка перед глазами поплыла, рука с лопаткой замерла, и Сара погрузилась в глубокий, звенящий ступор, полностью отключившись от реальности.

Она не заметила, как мясо сначала подрумянилось, потом затихло, а затем по кухне пополз едкий, сизый дымок. Корочка на сковороде стремительно чернела и обугливалась.

Радомир, который как раз собирался спускаться, почувствовал этот странный, резкий запах гари еще на лестнице. Его сердце тревожно екнуло. Он быстрыми шагами вошел на кухню и замер: сковорода вовсю дымила, а Сара стояла рядом, неподвижная, как статуя, и абсолютно отрешенным взглядом смотрела в одну точку прямо перед собой.

Он мгновенно оценил ситуацию, без лишнего шума подошел к плите и первым делом выключил конфорку, сдвинув дымящую сковороду в сторону. После этого Радомир мягко, но уверенно обнял Сару сзади за плечи, осторожно забирая у неё из пальцев лопатку.

— Милая... — нежно шепнул он ей прямо на ухо, выводя её из этого пугающего оцепенения. Он повернул её к себе и заглянул в карие глаза, ласково поглаживая по бледным щекам. — Иди, садись за стол. Отдохни. Я сам всё приготовлю.

Сара моргнула, словно только что проснулась, и растерянно посмотрела на плиту, из которой всё еще шел легкий дымок. На её лице отразилось искреннее огорчение: — Ой... Радомир, я... я отвлеклась. Прости, я всё испортила.

— Эй, ну ты чего, всё в порядке, — Радомир тепло улыбнулся, целуя её в кончик носа, чтобы прогнать грусть. — У тебя просто немного мясо подгорело, с кем не бывает? Шеф-повар Радомир берет дело в свои руки. Давай я помогу тебе, переделаю всё, а ты просто посиди со мной рядом. Составишь мне компанию?

Сара послушно кивнула и присела за обеденный стол. Наблюдая за тем, как Радомир уверенно орудует у плиты, спасая их завтрак, она почувствовала, как внутри впервые за долгое время разливается слабое, но такое долгожданное тепло. Они начали негромко обсуждать планы на ближайшие дни — без спешки, просто намечая простые домашние дела, которые помогли бы им обоим вернуться в привычную колею.

В какой-то момент Сара замолчала, внимательно посмотрев на мужа. В её глазах еще стояла глубокая грусть, но в них уже не было прежнего отчаяния.

— Радомир... — тихо позвала она. Когда он обернулся, она спросила с затаенной надеждой: — Когда мой сахар наконец притихнет и всё это уляжется... у нас ведь обязательно всё будет хорошо?

Радомир отложил лопатку, подошел к ней и, наклонившись, нежно поцеловал её в макушку, вдыхая родной запах.

— Обязательно, родная, — твердо и с глубокой нежностью ответил он, заглядывая ей в глаза. — Всё наладится. Главное, что мы выстояли, и мы вместе. Теперь я тебя ни на шаг не отпущу и буду беречь в сто раз сильнее.

В этот момент на кухню послышался топот маленьких босых ножек. Сонный, взъерошенный Давид, потирая кулачками глаза, спустился по лестнице. Увидев родителей, он тут же направился к столу и без лишних слов взобрался к маме на руки, уютно устраиваясь на её коленях.

Сара мягко улыбнулась, крепко обняла своего маленького защитника и принялась осыпать поцелуями его теплую щечку и пушистую макушку.

— Доброе утро, мой хороший, — прошептала она, чувствуя, как сердце наполняется силой жить дальше ради этого маленького чуда.

Радомир, глядя на эту картину, тепло улыбнулся. Он быстро разложил по тарелкам аппетитное, заново приготовленное сочное мясо с золотистой картошкой и поставил готовые блюда на стол.

— Ну всё, банда, завтрак подан, — весело скомандовал он, присаживаясь рядом со своей семьей.

Они наконец сели кушать все вместе. За столом звучал негромкий смех Давида, Радомир заботливо подкладывал Саре лучшие кусочки, и в их большой дом в Черногории медленно, но верно возвращались жизнь, покой и долгожданное семейное счастье.

Вечер опустился на город мягкой, прохладной шалью. Семья выбралась на прогулку в тот самый парк, где когда-то казалось, что мир рухнул навсегда. Но сегодня здесь царила совсем другая атмосфера. Солнечные лучи золотили верхушки деревьев, а воздух был наполнен детским смехом и ароматом цветущих магнолий.

Сара заметно ожила. Держа в руках телефон, она с улыбкой отправляла непоседливого Давида к самым разным, забавным и смешным локациям:
* То усадит его на скамейку в виде огромной таксы, заставляя скорчить смешную рожицу.
* То отправит позировать возле яркого деревянного гриба-великана.
* То поймает кадр, где Давид пытается допрыгнуть до мыльного пузыря, летящего мимо.

Каждый щелчок камеры сопровождался её тихим, искренним смехом. Радомир шел чуть позади, засунув руки в карманы брюк. Он неотрывно смотрел на жену, и в его душе впервые за долгое время воцарился абсолютный, звенящий покой. Видеть её улыбку после всего пережитого ада было для него лучшим лекарством.

Они прошли еще немного по тенистой аллее, как вдруг Сара замедлила шаг. Навстречу им неторопливо шла молодая пара, бережно катя перед собой светлую коляску, из которой доносилось тихое младенческое сопение.

Радомир внутренне напрягся, готовый в любую секунду заслонить Сару от болезненных воспоминаний. Но, к его удивлению, Сара не отвернулась и не заплакала. На её губах появилась удивительно мягкая, светлая и мечтательная улыбка. Она мягко потянула мужа за руку, останавливая его посреди дорожки, и заглянула в его глубокие глаза.

— Радомир... — тихо позвала она, и её голос прозвучал удивительно тепло. — Когда всё окончательно утихомирится, когда врачи скажут, что мой организм полностью восстановился и сахар пришел в норму... давай попробуем снова? Я очень хочу от тебя детей. Наших детей.

Радомир замер, вслушиваясь в её слова. В его груди разлилась такая мощная волна любви и благодарности к этой невероятной, сильной женщине, что у него на мгновение перехватило дыхание.

Он тепло, открыто улыбнулся и бережно привлек её к себе за талию, целуя в висок.

— Конечно, родная моя. Конечно, мы попробуем, — тихо, но с абсолютной уверенностью пообещал он. — Всё у нас будет. Хочешь пятерых — значит, будет пятеро. Родим целую банду, пусть дом на ушах стоит. Для меня главное — чтобы ты была счастлива, здорова и чтобы у нас всё было хорошо.

Сара прижалась к его надежному плечу, чувствуя, как уходит последний страх перед будущим. Давид, заметив, что родители остановились, подбежал к ним и обхватил их ноги своими ручонками. Теперь они точно знали: их семья выстоит против любых штормов, а впереди их ждет только свет и новая жизнь.

Остаток вечера в парке прошел спокойно и тепло. Они долго гуляли, дыша свежим воздухом, пока уставший Давид не начал засыпать прямо на ходу. Радомир бережно донес сына до машины на руках. Дома они быстро уложили мальчика, а затем и сами уснули глубоким, спокойным сном, обняв друг друга. Казалось, кошмары наконец отступили.

Но посреди ночи эту хрупкую идиллию разорвал резкий, чужеродный звук.

Сначала на первом этаже послышался глухой треск разбитого стекла, за которым последовал тяжелый топот, а затем — оглушительный, резкий выстрел, эхом разнесшийся по огромному дому.

Сара мгновенно подскочила на кровати, тяжело дыша от страха. В её глазах застыл дикий ужас.

— Давид! — в панике вскрикнула она и, даже не накинув халат, прямо в пижаме бросилась вон из спальни в детскую к сыну.

Радомир среагировал мгновенно. Он перехватил пистолет из прикроватной тумбочки и бесшумно, как хищник, скользнул к окну, выходящему во внутренний двор. Внизу, у разбитых дверей террасы, в свете садовых фонарей стояли несколько вооруженных людей, а во главе их — человек, которого Радомир надеялся больше никогда не увидеть.

— Какого черта... — процедил сквозь зубы Радомир, чувствуя, как внутри закипает бешеная ярость.

Оставив Сару успокаивать испуганного Давида, он быстрыми шагами спустился вниз и вылетел на задний двор, держа оружие наготове. Навстречу ему, нагло ухмыляясь, шагнул высокий мужчина в кожаной куртке.

— МИЛОШ! Какого хуя ты творишь?! — взревел Радомир, его голос вибрировал от опасного, звериного гнева. — У меня семья в доме, ребенок спит! Опусти оружие, ублюдок, что здесь происходит?!

Милош — его старший сводный брат — лишь лениво поиграл пистолетом в руке и оскалился в безумной улыбке: — А я как раз пришел за ними, братишка. Я заберу твою сладкую семейку. А отдам их обратно только в обмен на твои банки. Всё честно.

Радомир на секунду застыл, а затем его лицо исказила неописуемая ярость.

— Ты ничего не получишь! — выплюнул он, едва сдерживаясь, чтобы не спустить курок прямо сейчас. — Эти банки достались мне от моей матери! Ты никакого права на них не имеешь! То, что твой папаша когда-то женился на моей матери, нихуя не меняет!
А то, что ты конченый наркоман и игроман, просадивший всё своё наследство — это вообще не мои проблемы! Проваливай отсюда, пока я тебя здесь не закопал!

Понимая, что ситуация накалена до предела и сводный брат в своем безумии готов на всё, Радомир резко развернулся и бросился обратно в дом, блокируя за собой тяжелую бронированную дверь. Он взлетел на второй этаж, ворвался в детскую, где бледная Сара прижимала к себе плачущего Давида, и схватил её за плечи.

— Тихо! Быстро собирайте вещи, — заговорил он быстрым, лихорадочным шепотом. — Вы уезжаете отсюда. Немедленно. Я увезу вас в безопасное место. Как только я разберусь с этим ублюдком и со всем этим дерьмом — вы вернетесь.

У Сары от страха и непонимания началась настоящая паника. Она затряслась, вцепляясь в его руки, и перешла на крик: — Что?! Какое безопасное место?! Кто это, Радомир?! Мы никуда не уедем без тебя! Ты с ума сошел?! Что ты задумал?! Мы остаемся!

Нервы Радомира, натянутые до предела из-за угрозы жизни его жены и сына, окончательно лопнули. Он впервые в жизни сорвался и оглушительно закричал на Сару, так, что стены задрожали:

— ЭТО ОПАСНО, МАТЬ ТВОЮ! — его глаза горели бешеным огнем. — Ты чего не понимаешь?! Ты хочешь рядом с нашей дочерью в могиле лежать?! Или что?! Собирай вещи, быстро!

Этот крик ударил Сару наотмашь. От упоминания погибшей Владены и его яростного тона внутри неё что-то оборвалось. Лицо Сары исказилось от обиды и гнева. Она замахнулась и со всей силы влепила Радомиру звонкую пощечину.

— Не смей орать на меня! — прошипела она сквозь хлынувшие слезы.

Радомир даже не шелохнулся, лишь тяжело задышал, сжав челюсти. Сара резко развернулась, схватила дорожную сумку и принялась лихорадочно, со злостью бросать туда свои вещи и одежду Давида, громко всхлипывая от обиды и страха за его жизнь.

Дорога до аэропорта Подгорицы прошла в тяжелом, звенящем молчании. Радомир сам вез их на предельной скорости, окруженный машинами охраны, но Сара даже не смотрела в его сторону — обида на его крик и страх за его жизнь душили её изнутри. Прощание вышло быстрым и скомканным: короткое, отчаянное объятие, тяжелый взгляд мужа и его глухое «Я всё решу, обещаю».

И вот, спустя час, Сара с Давидом уже стояли в терминале аэропорта. На табло загорелся их рейс: «Черногория (Подгорица) — Греция (Афины)».

Когда механический голос из динамиков объявил о начале посадки, Сара глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в руках, и опустилась на корточки перед сыном.

— Готов лететь, малыш? — тихо спросила она, поправляя воротник его куртки.

Давид, который за последние часы не проронил ни слова, лишь послушно и серьезно кивнул головой. Они поднялись и пошли к стойке регистрации. Все предвзлетные формальности прошли успешно — люди Радомира заранее подготовили документы и билеты, так что лишних вопросов на таможне не возникло.

Вскоре они уже шли по рукаву и зашли в салон самолета. Сара помогла Давиду забраться на кресло у окна, аккуратно пристегнула его ремнем безопасности, а затем пристегнулась сама. Когда самолет с гулом оторвался от взлетной полосы, Сара посмотрела в иллюминатор на удаляющиеся огни Черногории, где остался её муж один на один с безумным братом.

Два с половиной часа полета пролетели для Сары как в полузабытьи.

Когда шасси мягко коснулись греческой земли, пассажиры зааплодировали, но у Сары на душе было лишь глухое беспокойство. Они вышли из самолета, прошли паспортный контроль, забрали свой единственный чемодан и наконец покинули здание афинского аэропорта.

На улице их встретил душный, теплый ночной воздух чужой страны. Яркие огни Афин, шум незнакомого языка и осознание того, что они абсолютно одни в этой неизвестности, внезапно навалились на Сару тяжелым грузом. Из её глаз брызнули горячие, неконтролируемые слезы. Она быстро смахнула их ладонью, чтобы не пугать сына, и крепко, до боли сжала его маленькую ладошку.

— Идем, боец? — со слабой, дрожащей улыбкой спросила она, заглядывая Давиду в глаза.

— Да, мамочка, идем, — смело ответил мальчик, крепче сжимая её пальцы в ответ.

Они подошли к первой стоящей в очереди желтой машине такси. Сара открыла дверь, усадила Давида на заднее сиденье, положила сумку и на английском языке обратилась к пожилому водителю:

— To the hotel, please. (В отель, пожалуйста).

Водитель понимающе кивнул, завел мотор, и машина плавно тронулась с места, унося их по ярко освещенным греческим автострадам навстречу неизвестности, пока Радомир в Черногории вел свою опасную игру.