Черногорская кровь

Утро в колонии было серым и холодным. Запах хлорки и старого камня неприятно бил в нос, усиливая утреннюю тошноту, но Сара держалась. Радомир шел на полшага позади, его присутствие ощущалось как тяжелая, грозовая туча — он не сводил глаз с охранников, готовый в любую секунду превратить это место в руины, если что-то пойдет не так.

Когда они вошли в комнату для свиданий, Лазар уже сидел за стеклом. Сара невольно вздрогнула: вид у него был жалкий. Глубокие кровоподтеки, разбитая губа и припухшее веко красноречиво говорили о том, что люди Радомира «присматривали» за ним даже в камере.
Но стоило ему поднять голову, как в глазах вспыхнул всё тот же ядовитый блеск.

Сара медленно опустилась на стул. Лазар приник к стеклу, его взгляд жадно скользнул по её лицу, а затем опустился ниже. Он замер, увидев слегка округлившийся живот Сары под свободной кофтой и белый кругляшок датчика на её плече.

На его разбитых губах появилась кривая, пугающая усмешка.

— Смотрите-ка... Наша маленькая птичка не просто выжила, она еще и свила гнездо, — его голос, хриплый и надтреснутый, просочился через динамик. — И что это у нас на руке? Клеймо? Или ты теперь на привязи у своего Радомира, раз здоровье окончательно рассыпалось?

Сара почувствовала, как по рукам прошло знакомое жжение, а датчик на плече едва заметно завибрировал, подавая сигнал о растущем пульсе. Радомир за её спиной положил тяжелую ладонь ей на плечо, и этот жест мгновенно заставил Лазара оскалиться.

— Ты позвал меня сюда, Лазар, — голос Сары звучал удивительно ровно, хотя внутри всё дрожало. — Чтобы похвастаться своими синяками? Или чтобы я посмотрела, как ты гниешь здесь? Говори, что тебе нужно, и покончим с этим. У меня мало времени, и я не собираюсь тратить его на призрака из прошлого.

Лазар подался вперед, почти касаясь лбом холодного стекла.

— Призрак? Нет, Сара. Я — твоя тень. Ты можешь носить его кольцо, можешь рожать ему щенков и обвешиваться медицинскими приборами, чтобы не упасть в обморок, но ты никогда не забудешь вкус того страха, который я тебе подарил. Ты пришла сюда, потому что боишься. Боишься, что моя апелляция сработает. Боишься, что я выйду и закончу то, что начал.

Он снова посмотрел на её живот и добавил с ледяным спокойствием:
— Скажи, а твой «хозяин» знает, что я собираюсь рассказать суду о том, что происходило в те ночи, когда он искал тебя по всей Черногории? О том, что ты сама умоляла меня...

Радомир рванулся вперед, его кулак с глухим ударом врезался в бронированное стекло, отчего Лазар инстинктивно отпрянул.

— Еще одно слово, мразь, — прорычал Радомир, — и ты не доживешь до обеда. Апелляция станет твоим смертным приговором.

Сара накрыла руку Радомира своей, заставляя его отступить. Она посмотрела Лазару прямо в глаза — глубоко, без тени той слабости, на которую он рассчитывал.

— Мой диабет — это цена моей свободы, — тихо сказала она. — А ребенок — это начало новой жизни, в которой тебе нет места даже в виде воспоминания. Ты зря затеял эту игру с апелляцией. Ты думал, что встреча со мной даст тебе власть надо мной? Но посмотри на себя. Ты избит, ты за решеткой, и ты одинок. А я... я любима и я жива. Это я ставлю точку, Лазар. Не ты.

Лазар хотел что-то выкрикнуть, но Сара уже поднялась, не оборачиваясь, и направилась к выходу, крепко держа Радомира за руку. Она знала: этот визит был нужен не ему, а ей — чтобы окончательно выжечь из сердца остатки страха.

Когда они вышли за массивные ворота колонии, тяжелый тюремный воздух сменился свежим горным ветром, но Сара не спешила вдыхать его полной грудью. Она остановилась у машины, глядя куда-то вдаль, на серые стены, которые скрывали в себе всё то зло, что пыталось её уничтожить.

Радомир молча открыл перед ней дверцу, внимательно вглядываясь в её лицо. Оно было бледным, но на скулах играли жесткие желваки, а взгляд стал таким холодным, каким он его еще никогда не видел.

Сара повернулась к мужу. Она положила руку на свой живот, словно прикрывая ребенка от эха слов Лазара, и посмотрела Радомиру прямо в глаза. В этом взгляде больше не было просьбы о защите — в нем был приказ.

— Радомир, — её голос прозвучал четко, без единого надрыва. — Постарайся над ним.

Радомир замер, его рука на дверце машины сжалась так, что металл едва слышно скрипнул. Он понял её без лишних объяснений. Это не была минутная слабость или истерика. Это было взвешенное решение женщины, которая поняла, что такие, как Лазар, не исправляются и не уходят в тень. Они остаются ядом, который продолжает отравлять жизнь, пока течет по венам.

— Она не хочет его больше видеть, Радомир, — продолжала она, говоря о себе в третьем лице, будто отсекая ту Сару, которая когда-то была жертвой. — Ни живым, ни здесь. Ни в этом мире, ни в моих снах. Сделай так, чтобы апелляция ему больше не понадобилась.

Радомир медленно кивнул. В его глазах вспыхнул темный, первобытный огонь удовлетворения. Он ждал этих слов месяцами. Он сдерживал своих людей только ради неё, ради её веры в закон и справедливость, но теперь сами границы её милосердия были стерты.

— Я тебя услышал, Сара, — тихо ответил он, касаясь её щеки тыльной стороной ладони. — Этого человека больше не существует. Забудь его имя.

Он помог ей сесть в машину, а сам на секунду задержался, доставая телефон. Стефан уже ждал на линии.

— Снимай все ограничения, — коротко бросил Радомир в трубку. — Пусть это выглядит как несчастный случай или конфликт между заключенными. Мне плевать на детали. Главное — результат. Сегодня.

Он сел за руль, завел мощный двигатель, и машина сорвалась с места, увозя их прочь от проклятого места. Сара откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Датчик на плече мерно мигал зеленым светом, подтверждая, что её состояние стабилизируется. Точка была поставлена. Кровавая, окончательная и бесповоротная.

Едва машина замерла на подъездной дорожке, массивная входная дверь дома распахнулась. На крыльцо выскочил Давид, который только час назад вернулся от Мелании. Его лицо светилось восторгом, а в руках он сжимал какой-то рисунок.

— Папа! Мама! Вы приехали! — закричал он, скатываясь по ступеням.

Радомир, чье лицо еще мгновение назад было суровым и сосредоточенным после звонка Стефану, преобразился в секунду.
Он вышел из машины и присел, раскрывая объятия. Давид с разбегу влетел в него, и Радомир легко подхватил сына, подбрасывая его в воздух под звонкий детский смех.

— Ого, чемпион, ты, кажется, за одну ночь вырос! — Радомир крепко прижал сына к себе, вдыхая запах его волос — запах мирной, нормальной жизни. — Как всё прошло? Адриано и Бьянка не жаловались на тебя?

— Нет, папа! Мы смотрели мультики про космос, а потом я нарисовал Мелании ракету! — Давид активно замахал своим листком. — Мама, смотри!

Сара медленно вышла с пассажирского сиденья. Глядя на своих мужчин, она почувствовала, как тяжесть, сковавшая сердце в колонии, окончательно тает. Грозный Радомир, который только что отдал смертный приказ, сейчас нежно щекотал сына, заставляя того извиваться от смеха.

— Очень красиво, родной, — Сара подошла к ним и погладила Давида по щеке. — Ты настоящий художник.

— Мам, а почему у тебя глаза красные? —
Давид вдруг затих, внимательно вглядываясь в её лицо. — Опять этот вредный сахар?

Радомир осторожно опустил сына на землю и переглянулся с Сарой. В его взгляде было обещание: «Больше никто и никогда не расстроит тебя».

— Всё хорошо, Давид, — спокойно ответил Радомир, обнимая Сару за талию и притягивая к своему боку. — Просто мама очень соскучилась по тебе. И по нашему дому.

— И я соскучился! — Давид схватил их обоих за руки. — Пойдемте скорее, я хочу показать, что Бьянка дала мне с собой. Там печенье, но мама, тебе его нельзя, я знаю, поэтому папа купил тебе те кислые ягоды!

Семья медленно направилась к дому. Сара шла, опираясь на крепкую руку мужа, и чувствовала, как внутри затихает буря. Прошлое осталось за высокими стенами колонии, а здесь, в теплых лучах заходящего солнца, была только любовь, их сын и новая жизнь, которая крепла с каждым днем. Она знала: Радомир сдержит слово, и завтрашние газеты принесут новость, которая навсегда закроет эту главу.

*

Утро следующего дня принесло новую, тяжелую волну слабости. Сара открыла глаза, но мир вокруг закружился с такой бешеной скоростью, что ей пришлось зажмуриться. Голову сдавило железным обручем, в ушах стоял глухой, навязчивый шум, а к горлу привычно подступила тошнота — но на этот раз куда более сильная, чем обычно.

Она попыталась приподняться, оперевшись на локоть, но тело словно налилось свинцом. Силы мгновенно покинули её, и она беспомощно повалилась обратно на подушки, тяжело и прерывисто дыша.

Радомир, который спал чутко, как чуткий хищник, мгновенно проснулся от её тяжелого вздоха. Он присел на кровати и, взглянув на Сару, похолодел: её лицо было неестественно бледным, губы пересохли, а на лбу выступили крупные капли холодного пота.

— Сара... Сара, маленькая моя, что с тобой? — он коснулся её руки и почувствовал, какая она ледяная.

— Мне... очень плохо, Радомир, — едва слышно прошептала она, не открывая глаз. — Голова... сейчас расколется. Я не могу даже пошевелиться.

Радомир тут же потянулся к её телефону, чтобы проверить показатели датчика на руке. Сахар был слегка повышен на фоне стресса, но не критично. Тогда он бросился к комоду, достал тонометр и аккуратно закрепил манжету на её предплечье. В спальне воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только мерным жужжанием прибора.

Экран мигнул, и Радомир почувствовал, как внутри всё сжалось от страха. Цифры были пугающе высокими — давление скакнуло критически. В её положении, на втором месяце беременности и с диабетом, это было смертельно опасно. Вчерашний визит в колонию и разговор с Лазаром не прошли бесследно: запоздалая реакция организма на сильнейший стресс ударила по ней всей своей мощью.

— Черт... — глухо выругался Радомир, сдерживая панику, чтобы не напугать её еще сильнее. Он быстро набрал номер семейного доктора. — Быстро ко мне домой! Поднимай лучших реаниматологов и гинекологов. У Сары критическое давление, она не может встать. У тебя пять минут, или я сам за тобой приеду!

Он сбросил вызов, сел на край кровати и бережно взял Сару за руку, согревая её в своих ладонях.

— Потерпи, родная, потерпи, маленькая моя. Врач уже едет, — он целовал её пальцы, чувствуя, как его собственное сердце готово выпрыгнуть из груди. — Всё будет хорошо, я рядом. Кроха внутри сильный, он справится, и ты справишься.

В этот момент в полуоткрытую дверь спальни заглянул заспанный Давид, прижимая к себе подушку.

— Папа... а почему так шумно? Маме опять плохо?

Радомир обернулся к сыну. На его лице не отразилось ни единой капли той бури, что бушевала внутри. Он должен был оставаться скалой для своей семьи.

— Давид, чемпион, послушай меня внимательно, — тихо, но твердо сказал Радомир. — Иди вниз, на кухню. Скоро приедет доктор, открой ему дверь и посиди в гостиной, хорошо? Помоги папе.

Мальчик серьезно кивнул, понимая, что маме сейчас действительно не до игр, и послушно побежал вниз. Радомир снова повернулся к Саре, прикладывая к её лбу прохладное влажное полотенце. Ситуация становилась критической, и теперь оставалось только молиться, чтобы врачи успели вовремя спасти её и их нерожденного малыша.