До рассвета

- Отлично, Сынмин, - учительница улыбнулась, делая пометку в журнале. - Проникновенное чтение. Идеальная интонация. Пять.

Класс захлопал - вяло, как всегда хлопают на уроках литературы, но Сынмин принял аплодисменты с королевским спокойствием, кивнул и сел на место.

- Чувствуешь себя звездой? - шепнул Чонин, не поворачивая головы.

- Всегда, - ответил Сынмин с той же лёгкой улыбкой.

На последнем ряду Бан Чан откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он смотрел на Сынмина долго, изучающе, и на его губах медленно распускалась улыбка - та самая, которую Джисон знал слишком хорошо. Удовлетворённая. Тёплая. Опасная.

- Хорошо, - сказал Чан, чуть наклонившись вперёд. - Молодец.

- Спасибо, хён, - ответил Сынмин с лёгким наклоном головы, но в голосе не было благодарности. Только уважение. Холодное, как сталь.

Джисон слышал всё это. Слышал каждое слово, каждую интонацию, и его пальцы под партой сжимались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Бан Чан хвалил Сынмина за стих. Тот самый стих про азалии. Про уход.

Про то, как больно отпускать.

Это был не просто урок.

Это был укол. Тонкий, аккуратный, рассчитанный на то, чтобы попасть точно в старую рану.

«Уйдёшь - я молча отпущу», - звучало у Джисона в голове снова и снова.

Он ненавидел этот стих. Ненавидел, как Сынмин его прочитал. Ненавидел, как Чан улыбнулся после.

Но больше всего он ненавидел то, что внутри, в самой глубине, где он прятал всё, что было до Минхо, что-то откликнулось на эти строки.

Слишком знакомые.

Слишком правдивые.

Минхо, ничего не подозревая, зевнул рядом и потёр глаза.

- Сынмин, видимо, любит поэзию, - сказал он сонно.

- Видимо, - ответил Джисон, и голос его прозвучал глухо.

- А ты знаешь этот стих?

Джисон замолчал на секунду. Слишком долгую.

- Знал, - сказал он наконец. - Давно.

Он не добавил «до тебя».

Но Минхо, даже сонный, услышал то, что не было сказано.

И на его лице на мгновение мелькнуло выражение, которое Джисон не успел заметить - потому что слишком быстро отвернулся.

Обида.

Или, может быть, страх.