Шалости куклы | Турбо

Катя сидела на стуле с высокой спинкой с бархатной накидкой, держа спину прямо и упираясь локтями в накрахмаленную скатерть, и разглядывала меню. Толстая кожаная обложка, аккуратно выведенные буквы в названиях блюд, которые она никогда в жизни до этого не пробовала, что уж там, которые она и вслух плохо произносила. Был приглушенный свет, над столами горели небольшие люстры с хрустальными подвесками и свечи в канделябрах с многочисленными тонкими рожками.

Это слово – канделябр – Катя не знала, пока официант не назвал его, и теперь только мысленно повторяла его много раз, пытаясь запомнить.

Где-то в стороне тихо играли живые музыканты. Здесь никто не орал через весь зал, не стучал стульями, не смеялся во все горло. Люди разговаривали вполголоса, и держались так, будто каждый из них с младенчества знал, какую вилку стоит брать первой. Девчонка же к этому народу никак не могла себя отнести.

Она старалась не показывать растерянность, но получалось дурно.

Официант в белой рубашке с красной бабочкой стоял рядом, чуть склонив голову, и неискренне, отработано улыбался, терпеливо ожидая принятия решения. Катя нарочно, показушно перелестнула еще пару страниц, хотя уже давно выбрала. Затем подняла глаза с легкой улыбкой, скрестив пальцы в замок.

– Я буду салат «Гранатовый браслет», – она чуть отодвинула меню вперёд, давая понять, что с выбором она закончила. – Спасибо.

Официант кивнул, записав заказ в маленький блокнот, и повернулся ко второму гостю заведения, чуть наклоняясь.

Кащей сидел напротив, спокойно откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу, смотрел четко на девушку с полуулыбкой. Он даже, кажется, не взглянул на меню.

– Че у тебя тут самое съедобное есть?

Официант даже не изменился в лице.

– Я могу вам предложить наше лучшее блюдо от шеф-повара - белугу в белом соусе.

– Давай. И водки, – Кащей с хлопком закрыл свое меню. – А для куколки принеси самое лучшее вино, которое у вас тут есть. И, давай, ноги в руки и подсуетись, а, не люблю долго ждать.

Официант согласно кивнул, назвал примерное время ожидания заказа, и бесшумно удалился. Катя подняла глаза на Кащея, уже не понимая, куда и смотреть. То ли в глаза напротив, то ли в стену, то ли снова заглянуть в меню – все равно абсолютно всё вокруг казалось до ужаса неправильным. Будто она оказалась здесь случайно, и совсем не по-настоящему. Девушка отвела взгляд, уставилась на подставку со свечами, стоящую на самом центре стола. Этот чертов канделябр стоит, наверное, больше, чем бабушкина пенсия за весь месяц. И зачем ей весь этот пафос? Она, так-то, салаты и дома с довольным выражением лица ест.

Катя вспомнила, как стояла у окна, отодвинув край шторы, и смотрела вниз на Волгу. Мгновенно отпрянула от него, подошла к зеркалу. Вспомнила, как поправила платье, и уже через пару минут вдруг накинула на свои плечи норковую шубу и залезла в сапоги на тонкой шпильке, выскользнула на лестницу. Сердце колотилось тогда, как бешеное, но в голове крутилась одна только мысль: я просто выйду, скажу, что не могу, и уйду домой.

Даже почти поверила в это.

Но вместо этого, когда он открыл перед ней дверцу своего автомобиля, она сразу скользнула на пассажирское сиденье, без единого слова, будто кто-то другой управлял её телом без работы головы.

И вот брюнетка здесь. В самом роскошном, богатом ресторане в самом центре города, где за каждым столиком сидят до жути важные, статные люди, привыкшие к таким вечерам. А Катерина сидит и глупо пялится на этот канделябр, хотя этого слова всё ещё явно нет в её словарном запасе.

Хотелось одновременно хвастаться тем, что она отужинает в таком роскошном месте, гордиться собой, и одновременно провалиться сквозь землю от стыда.

Господи, ну и дура же она! Легкомысленная, глупая, ведящаяся на каждую красивую упаковку. Знала ведь, что Кащей опасен. Знала, что он вовсе не просто добрый дядя, который хочет её угостить по доброте душевной. Все это читалось в его грязном взгляде, слышалось в сальной интонации голоса, чувствовалось в каждом его движении – но она всё равно, мать твою, пришла. Скорее всего, просто потому что ей льстило это внимание. Потому что, когда она находилась рядом с ним, то мгновенно чувствовала себя особенной, не такой, как все остальные. Это было тупо и опасно. Но Катя продолжала сидеть здесь – дурой быть ведь так легко, так привычно.

С одной стороны, девчонка была ослеплена с головой. Ей нравилось, что официанты обращаются к ним с уважением, нравилось, что Кащей не смотрит на цены, что перед ней стоит дорогая посуда и горят свечи. Хотелось запомнить всё до мелочей, чтобы потом рассказать Юльке и увидеть, как у той округляются глаза. С другой стороны, в противовес этой сладко-приторной мысли, она чувствовала себя не гостей, не сотрапрезником, а просто красивой вещицей, выставленной напоказ, как безделушку.

Кащей налил ей вина. Белое, полусладкое, охлажденное до градусов десяти, что оставляло за собой такой приятный, тонкий аромат. Девушка взяла бокал в пальцы, попробовало – кисловатое, мягкое, и только в конце с легкой горчинкой.

– Нравится?

– Да, – она едва улыбнулась. – Спасибо.

Кащей удовлетворенно кивнул, будто и ожидал ровно такой же ответ. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на накрашенных губах, опустился ниже. Катерина заметила это и сразу почувствовала себя неуютно, перестала вертеть бокал, поставила его на стол и подтянула край платья вверх, поправляя вырез.

– Здесь красиво, – отвлекающе сказала она.

– Ага. Не эти забегаловки у нас, тут местище подобающее. Прям для такой куколки, ну.

Официант принёс заказ спустя минут пятнадцать. На столе перед девушкой оказался тот самый салат одноименный названию классической повести Александра Куприна. Это было ровное кольцо из темно-красных зерен граната в качестве украшения, снизу которого угадывались нежные прослойки: куриное филе, тертая свекла, морковь, яйцо, картофель и, кажется, грецкие орехи. Салат покоился на тонкой фарфоровой тарелке, рядом ютилась долька лимона и веточки петрушки.

Следом официант поставил и второе блюдо – белугу в белом соусе. Она, в свою очередь, лежала на продолговатом белом блюде, украшенном все теми же дольками лимона и веточками зелени. Рыба была явно нежной, белоснежной, с хрустящей тонкой корочкой. Белый соус стекал по куску рыбы каплями, окутывая её ароматом. По бокам рыбы был гарнир из какой то мелкой крупы, посыпанной мелкой зеленью и тоненько нарезанными овощами.

Катя завороженно уставилась на оба блюда. Она привыкла к другому: какой-нибудь обыкновенной вареной картошке, салату из первого попавшегося, тушеной капусте и какого-нибудь очень жидкого супа. Здесь же обычный, по сути, салат выглядел как на новый год для буржуев!

Кащей молчал, наблюдая за ней, не спеша браться за свою вилку. Он искренне упивался этим зрелищем, позволяя себе без всякого стеснения разглядывать каждую мелкую деталь на девичьем лице, и делать это так уверенно и ликующе, будто это всё принадлежало ему одному.

Катя взяла вилку, осторожно отделила небольшой кусочек и попробовала. Медленно прожевала, стараясь не показать на лице то, насколько ей понравилось.

– Ну что, нормально?

– Очень даже.

Он коротко, одобрительно усмехнулся, плеснул до краев себе в небольшую рюмку водки и одним глотком выпил всё содержимое.

– Ты же за рулем? – заметила она, кивнув на его напиток.

– Кукла, я и так нормально езжу, не возникай.

Брюнетка ничего не ответила, только снова взялась за вилку.

Спустя минут десять мужчина снова наполнил её бокал. Она взяла его, слегка прокрутила в руке, чувствуя, что предыдущий уже успел ударить в голову, заставляя делать мысли мягче и медленнее. Подумала, что пить ей больше не стоит, но отказать не решилась.

Какой же красивый этот ресторан! Даже слишком для Казани. Люстры, зеркала, позолоченные предметы, даже эти чертовы свечи, запах... В девичью голову резко пришла мысль, что такие вечера должны быть всегда. Именно этого ей всегда и хотелось. Танцевать на дискотеках, пить лимонад, смеяться над глупыми шутками с такими же глупыми парнями – это не для неё. Она создана исключительно для подобного – дорогого вина, красивой одежды, изысканных блюд и таких статных мужчин. Хотелось понимать, что она не из тех, кому приходится довольствоваться малым. Это давало возможность собственному самолюбию идти только вверх.

Потому Катя и знала, что привела её сюда не только любознательность. Ей еще и до одури нравилось внимание Кащея и, безусловно, его деньги.

Но в голове навязчивой картинкой мелькнул Валера, стоящий напротив неё у двери подъезда. Затем тот момент, когда он держал её за талию, как прижимал к себе на медляке, как так мило и неловко звал завтра на свиданку. Это была другая жизнь. Простая, наивная, но такая теплая. Турбо был настоящим: он не дарил ей шуб, не водил по рестораном, не заказывал дорогого вина. Зато приносил ей исписанные тетрадки, чтобы девчонка могла отдохнуть на дискотеке, а не убиваться с домашкой. Зато смотрел на неё так, будто она была всем его миром. Зато видел в ней не просто красивую вещь, а постоянно пытался копнуть глубже, различая среди всей этой показушной красоте что-то искреннее, наивное и детское. А Катька, как дура, сидит в этом дорогущем месте, с мужчиной, которой только покупает её внимание. Как же она могла так легко поддаться?

От этой мысли почувствовался неприятный комок в горле.

Брюнетка опустила бокал на стол, тяжело сглотнула. Может, она все же делает ошибку. Наверное, стоит сходить с ним в кино? А что, посмотреть на другую сторону жизни, снова поулыбаться с этих милых, почти детских ухаживаний и уже потом конкретнее решать, какую жизнь она хочет. Хотя, какой там из Валеры герой-любовник – они же друзья!

– Ты че задумалась?

Катерина подняла глаза на Кащея. Пробежалась по его тюремным наколкам, по этому быдловато-властному выражению лица, по этим слегка замыленным глазам от водки. Он был сильным, взрослым, опасным, при деньгах, даже, можно сказать, в каком-то смысле красивым и приятным. Но к нему не хотелось тянуться: не хотелось чмокать в щеку на прощание, не хотелось бросаться на шею от приятных поступков. Не хотелось делать того, на что она готова была рядом с Турбо.

И почему они с ним только друзья?

Кащей положил свою вилку на край тарелки и подтянул руку к её пальцам. Аккуратно, мягко провел по ним, сжал девичью ладонь.

– Красивая ты, Катя, – хрипловато протянул. – Я таких, бля, никогда не видел за все мои двадцать шесть лет жизни. А на тебя смотрю и понимаю: вот ради кого и из кожи выпрыгнуть можно, лишь бы эту лыбу довольную увидеть.

– Кащей...

– Помолчи, – он её мгновенно перебил. – Я, куколка, человек простой. Понимаешь, хочу что-то - беру сразу, а ты мне нравишься прям, так и хочется взять тебя красивую. Очень.

Она похлопала глазами, неловко улыбаясь. Мужчина говорил уверенно, почти ласково, но за этим всем слышалось другое – желание именно взять её.

– Катька, я ж тебе другую жизнь показать могу. Вижу, как ты со всей этой богатенькой жизни тащишься, как зеньки свои загораешь, только видишь всё это. Ты у меня будешь в таких цацках ходить, хоть на каждый твой палец по десять колец надену и по четыре цепочки на шею, если захочешь.

– Кащей, я не...

Он снова усмехнулся, снова перебивая её на полуслове.

– Ты, блять, ради кого себя хранишь? Принца на белом коне ждешь? Ну, хочешь, я тебе коня этого ебаного куплю? Будешь как в сказке, Кащеева Царевна на коне.

Девушка приподняла брови от абсурда.

– Что за бред.

– Кукла, закрой свой красивый рот и послушай спокойно, – пальцы крепче сжали ладонь. – Я тебе слово пацана даю: жизнь другую сделаю. Будешь ходить, как королева Казанская, в самых дорогих шмотках, цацках, и всем остальном, и ни одна собака на тебя пискнуть не решиться, потому что все знать будут: моя ты женщина. В золоте у меня купаться будешь, куколка.

Какая она женщина? Это слово прозвучало максимально неуместно и тяжело. Катерина вдруг ясно прочувствовала, насколько они разные. Она была еще школьницей, пусть и выпускалась через каких-то четыре месяца, пусть и старалась выглядеть старше, намазываясь косметикой и носила самые дорогие шмотки. У неё завтра были уроки, школьные тетради и вся это подростковая ерунда, как не крути. А Кащей говорил с ней так, будто девушка уже обязана была понимать взрослые правила жизни.

Вся любовь к роскошной жизни мгновенно пропала.

Брюнетка отвернулась, резко выдернула свою руку из его. Уставилась на отражение в зеркале, висящем недалеко. Внутри всё смешалось: да, ей хотелось дорогой жизни, хотелось подарков, красивых мест, шуб, и ощущения, что она наконец-то вырвалась из бедности. Но совсем не хотелось, чтобы за всё это её назвали своей, распоряжались ею, и, тем более, не хотелось всего этого с этим чертовым Кащеем!

Она ведь так, чисто теоретически, думала о том, что создана для такой жизни, чисто теоретически думала о том, что ей нравится его симпатия. Не серьезно ведь.

Катя снова невольно подумала о Валере: о его легкой, слегка грубоватой нежности, о его объятиях, о его негласной заботе, о нем самом. Его чувства были до элементарного простыми, местами смешными, но в них не было липкой тяжести. Рядом с ним девчонка могла позволить себе смеяться во весь голос, явзить, убегать, возвращаться и снова кидаться к нему на шею. Турбо хотел быть рядом, но не превращал её в вещь. Даже слова о симпатии слышались приятнее, не вызывали какого-то гвалта то ли раздражения, то ли страха внутри, как сейчас.

От их сравнения стало еще хуже. Потому что Катя сама выбрала сидеть здесь, сама надела платье, сама вышла из подъезда, сама села в машину, да даже только из-за неё самой они и познакомились. Она очень хотела свалить всё на Кащея, обвинить его во всех смертных грехах, но это никак не получалось, несмотря на великое желание.

Ей льстило внимание. Её осплепила красивая упаковка. Ей понравилось почувствовать себя особенной – и ради этого она закрыла глаза на то, что должна была заметить сразу.

Катя опустила взгляд на салат, к которому больше не хотелось прикасаться.

***

Мощный удар пришелся ровно по челюсти. Турбо почувствовал этот проклятый металлический вкус крови во рту, сильный прилив ярости в голове и как мир вокруг останавливается. Звуки города, шум ветра, недалекий лай собак – все исчезало, сменившись глухим звуком ударов и выдохов вокруг. Он чувствовал, как собственный кулак вразается в чей-то живот, но тут же снова в голове навязчиво появляется желание ударить снова, ещё более сильно, чтобы наверняка уничтожить, стереть. И это все было тяжело, грязно и невыносимо быстро. Лица, кулаки, маты, вкус крови вокруг слились в одну сплошную кашу. Увидев, как Зиму прижимают уже двое противников, Валера, не раздумывая ни секунды, быстро метнулся к ним. Ударил одного из них прямо по лицу, сбивая с ног, нанес ещё один короткий удар ногой по ребрам.

Всё началось с того, что Разъезд – это стадо самоуверенных козлов, как их презрительно любили называть Универсамовские, нагло почти взяли под себя их точку у рынка. Ту самую, которую Универсам крышевал уже пару лет, с которой аккуратно и стабильно капали деньги в общак. А эти твари, совсем ахуевшие со своей безнаказанности, решили, что они могут просто так, без спросу, забрать её. Игнорировать такое было нельзя, иначе грош цена их авторитету – промолчат разок, и уважение к Универсаму опустится до нуля. Потому Кащей и кивнул своим пацанам, что пора бы и наказать зазнавшихся Разъездовских.

Вот так они и оказались здесь, на гаражах, без случайных прохожих и даже свидетелей. Со стороны Разъезда было рыл тридцать, а у Универсама был перевес в пару человек, что давало им хоть какое-то преимущество.

Зима, освободившись, сплюнул густую кровь на снег, и, пошатываясь от удара в затылок, отступил на шаг, пытаясь восстановить равновесие. Посыпалась новая волна бесконечных ударов. Но боли не было – адреналин, как самый мощный наркотик, затмил все вокруг.

Больно будет потом, как только они прилягут на свои кровати и позволят себе успокоиться.

Драка не утихала, а только набирала обороты. Ералаш и Лампа из скорлупы, одни из самых младших, орали где то сзади, явно отбиваясь и наступая в ответ. Турбо бил опять, вкладывая в этот удар все свою злость, накопившуюся за последние пару дней. Чужой вскрик смешался с его собственным выдохом, парень перед ним без сознания упал, но Валера только брезгливо оттолкнул от себя это тело подальше, и пригнулся, уворачиваясь от удара другого пацана. Тот потянул его на себя, врезал прямо в солнечное сплетение, отчего весь воздух разом вышел из легких.

Валера был в своей стихии – любил он драться до одури, до посинения, любил чувствовать этот металлический вкус во рту, любил животный азарт, любил получать адреналин и вымещать свои эмоции именно в этой схватке на смерть. Он чувствовал драку так, как другие чувствуют музыку, или картины, или книги. Каждое его движение было продумано, каждый удар был нацелен только на поражение.

Всё вокруг двигалось слишком быстро. Но также быстро и изменилось.

Недалеко послышался звук милицейской сирены, и с каждой секундой становился всё громче, все более настойчивым. Все на мгновение застыли, переводя дыхание. Турбо оглянулся на пацанов.

– Атас, менты! – крикнул кто-то из своих.

Секунда – и все по команде рванули в стороны. Ноги сами понесли куда-то подальше, обгоняя других, виляя по гаражным дорогам.

Они остановились только спустя минут шесть-семь, когда легкие уже горели огнем. Кажется, это был двор дома Зимы. Здесь уже было тихо, спокойно, и без ментов.

Валера прислонился спиной к турнику, глубоко вздохнул и осмотрел пацанов, что побежали с ним в одно направление. Бледный Зима опирался рукой, тяжело дышал, у него под глазом образовался багровый синяк, губа была рассечена, из носа текла кровь, которую он вытирал рукавом, размазывая по лицу. Ералаш сидел на корточках, держался за ногу и шипел сквозь зубы, старался не двигаться, боясь усилить боль. Лампа, самый младший из них, стоял спокойно, прислонялся к тому же турнику, что и Туркин, и только тихонько массировал плечо, будто оно до ужаса болело, но виду не подавал. Они все выглядели помято, но всё таки стояли живые и, главное, не в наручниках, – значит, всё хорошо.

Парень сплюнул кровь на снег. Было больно дышать, костяшки пальцев были разбиты напрочь, болели ребра, болела голова,
болело всё тело, не было сил и пошевелиться, особенно после такого марафона бега. Каждый мускул и клеточка тела ныла от напряжения. Где-то рядом выпрямился Зима, отвлекая от собственной боли.

– Бля, пиздец, – хрипловато проворчал он. – Надо к Катьке идти, хоть подлечит нас, а то я прям тут отключусь сейчас.

Лампа и Ералаш переглянулись, но не возразили.

Валера кивнул. Одна только мысль о Кате, о том, что он совсем скоро снова увидит это красивое лицо, заставила сердце забиться чуть сильнее.

– На сборах надо будет потом Кащею рассказать всё, – слегка перевел тему Вахит, пытаясь отвлечься от ноющей боли. – Он же прийти на них должен, вроде.

– Да-а, обещал, – добавил Ерадаш. – Слышьте, а он, наверное, недоволен будет?

– Схуяли? Мы ж все нормально сделали.

– Он в прошлый раз всем мозги вынес, что мы дело до конца не доводим. Ну, помните, лекцию полчаса читал...

Валера не слушал разговора. Он четко смотрел на подъезд Зимы и Кати – там стояла какая-то белая машина и до ужаса знакомая фигурка в темной шубе. Прищурившись, чтобы точно понять, с кем она там стоит, парень почесал затылок. И только когда свет фонаря выхватил из темноты длинное черное кожаное пальто, которое ни с чем нельзя было перепутать, стало понятно, что именно за мужчина рядом с Катей – Кащей.

Мать его, Кащей.

В ту же секунду в голове будто все предохранители выбило. К горлу подкатила горячая, удушливая волна ревности, злости, да таких, что в глазах поплыли красные разводы, застилая мир вокруг. Вся эта неделя, все его глупые надежды, все воспоминания их объятий, вся ее нежность, что была ему, дебилу, так дорога – всё в миг превратилось в липкую грязь, в которой он теперь был погружен по уши. Даже показалось, будто его только что с размаху опустили на пару уровней ниже, обмакнули головой в самый мусор, и унизили окончательно. Он-то, дурак последний, успел снова надежды в голове выстроить, успел надумать, куда позовет ее в следующий раз, успел придумать причину их встречи, а Катя...

«Подстилка» – грязное слово вспыхнуло в голове. Обычная Кащеевская подстилка. За шубу продалась, блять, за три копейки.

Валере стало физически тошно от собственных чувств. Вновь накатившая обида, такая въедливая в сердце, смешанная с колючей, необъяснимой ревностью, жгли грудную клетку изнутри, не давая нормально вздохнуть. Ему захотелось прямо сейчас рвануть туда, вмазать этому чертовому Кащею, наплевав на все понятия, и просто продолжать бить его по этому ненавистному лицу, пока кулаки в кашу не сотрутся. И девчонку эту тоже хотелось схватить за плечи, встряхнуть так, чтобы вся дурь вышла из ее красивой, но такой пустой головы.

И почему ему так не всё равно?

Не контролируя себя от бешеного прилива ярости, Турбо глубоко выдохнул сквозь зубы, и откинул голову назад, ударяясь о турник с громким звуком.

– Ты че? – Зима удивленно хлопнул глазами. – Совсем крыша поехала?

Турбо тяжело, шумно дышал сквозь нос. Спешно, почти судорожно вытащил руки из карманов, высунул сигарету из пачки, и попытался выдавить из себя подобие спокойствия.

– Случайно. А че вы там про разъезд базарили? Продолжайте, я слушаю.

Он сделал вид, что вникает в их разговор, даже кивнул пару раз невпопад, но взгляд самостоятельно снова метнулся в сторону Катькиного подъезда, где все еще маячили две фигуры. И тут увидел то, от чего у него окончательно перехватило дыхание.

Кащей сделал шаг вперед, его рука лениво, но в то же время властно скользнула Кате на талию, протягивая ее к своему бедру. А она осталась стоять в его руках, и, как казалось со стороны, не высказывая ни малейшего желания отстраниться. Мужчина держал ее так, будто она была его личной вещью, купленной и полностью оплаченной.

Турбо резко, дергано отвернулся, не в силах больше смотреть на это. Сжал зубы так сильно, что в челюсти что-то щелкнуло. Больше не в силах сдерживать эту удушающую злость, он развернулся корпусом и со всего размаху снова ударил кулаком по холодному железу того же турника.

***

– Кащей, отпусти.

Катя сказала это спокойно. Настолько спокойно, насколько вообще могла в такой ситуации, когда внутри всё как будто норовило вырваться наружу. Не дернулась, не повысила голоса, не стала устраивать сцену прямо у подъезда. Только настойчиво положила ладонь ему на грудь и попыталась отодвинуться, пытаясь намекнуть, что пора прекратить.

Кащей не отпустил.

Его рука продолжала лежать у нее на талии тяжело и неподвижно. Пальцы впились в ткань платья под шубой так сильно, что девушке пришлось сжать губы, проглотив боль. Он держал ее так крепко, прижимая к себе так, чтобы не могла сделать ни шага в сторону. Со стороны это, наверное, выглядело даже почти прилично: просто мужчина обнимает девушку, говорит ей что-то на ухо, улыбаясь, а она стоят рядом, вся такая нарядная и довольная. Вполне красивая пара, стоящая посреди этого темнющего ночного двора.

Одна только Катя знала, как сильно ей хочется выскользнуть из рук.

– Кащей, я сказала, отпусти, – повторила она чуть тверже.

Он посмотрел на неё сверху-вниз мутными от выпитого глазами.

– Кукла, че, не нравится? А мне вот нравится.

Катерина снова попробовала отступить. Не резко, уже понимая, что резкость и психованность его только сильнее заводит. А медленно, с осторожностью, будто имела дело с каким-то диким животным. Но Кащей снова притянул ее обратно, коротко, по-хозяйски, грубо.

– Мне просто пора домой. Там бабушка уже переживает, наверное.

– Бабушка подождет.

– Кащей...

– Не начинай.

Катя замолчала. Стало предельно ясно: с ним спорить бесполезно. Мужчина никак не воспринимал ее слова как просьбу, которую можно уважить. Для него это отбыл обычный девичий каприз, который нужно переждать, пока он сам не сойдет на нет. Он чуть наклонился к ней, так близко, что тепло его дыхания задело кожу.

– Ты не в том положении, чтобы передо мной выебываться, – девушка опустила глаза. – У тебя, так сказать, выбора нет. Нравится, не нравится, терпи, моя красавица.

– Но, – начала она, снова пытаясь отступить назад, но снова ничего не вышло: мужчина был на порядок сильнее.

– Катюш, вот ты ж не маленькая уже, должна всё понимать.

Катя смотрела ему в лицо и чувствовала, как внутри поднимается злость. Сначала она была слишком растеряна, чтобы ее уловить. Потом эта злость смешалась с непонятной породы страхом.

Да, она боялась его. Уже боялась. Страх сидел на шее, и мешал нормально дышать.

Хотелось сказать, что он не имеет права так с ней разговаривать, что она не вещь и не подарок, которыми можно распоряжаться одним кивком. Но голос застрял в горле, потому что Кащей стоял слишком близко.

Поэтому она заставила себя улыбнуться.

– Хорошо, – стараясь смягчить голос. – Только не злись. И я пойду домой, ладно? Давай завтра встретимся, может, или послезавтра.

Скорее, это была попытка выиграть время, не довести его до настоящей злости, добиться хотя бы того, чтобы он ослабил хватку. Ведь если она продолжит спорить, он только сильнее вцепиться в неё. Поэтому и пал выбор на привычную манеру – ласковую, с нарочитой мягкостью, которой раньше легко добивалась от мужчин всего, чего хотела. Но с ним это не работало.

Он выслушал ее, глянул на неё пьяными глазами, усмехнулся, и только снова начал говорить о том, что ей нужно привыкать к его вниманию, что он не привык бегать за кем-то, что он её выбрал. Говорил уверенно, будто между ними уже была эта договоренность, о которой Катерина просто почему-то забыла.

Она несколько раз попыталась отказаться мягко. Еще в ресторане сказала, что не готова к этим взаимоотношениям, что она слишком молода для всего этого. Попыталась объяснить, что у них огромная разница в возрасте, что ей нужно думать о школе, о бабушке, о выпускном – словом, о том, что она ещё молодая! Что она не обещала ему ничего и не просила покупать ей дорогие вещи. И говорила это спокойно, без обвинений, с почти извиняющимся тоном – что было так сильно не похоже на неё.

Он ничего не хотел слушать. Перебивал ее, усмехался, называл дурочкой, уверял, что она сама не понимает, чего хочет. И это все было до нелепого простым: он хотел её – значит, она будет рядом. Он заплатил за шубу и ресторан – значит, она должна поблагодарить за это всеми известным плоским способом, и не изображать недотрогу. Логика была кошмарно примитивна, но и так же кошмарно жестока.

В машине они ехали молча.

Кащей сидел за рулем, сжимая ладонями руль. Постоянно бросал на неё короткие взгляды, но больше не разговаривал. Катя сидела, прижавшись к сидению, пальцы скрепила так крепко, что ногти впились в кожу. Старалась смотреть в окно и не встречаться с ним глазами.

Тогда и стало страшно. Тогда она и поняла всю серьезность его намерений, и поняла, что всё не так радостно и мило, как казалось в ее иллюзиях.

Так сильно хотелось домой.

Девушка сглотнула слюну. Попыталась выдернуть руку, дернула плачем, и уже громче сказала, что он должен от неё отстать. Снова уперлась ему в грудь и попыталась оттолкнуть.

Он оказался сильнее.

– Отпусти, Кащей, пожалуйста.

Он наклонился к ней. Уткнулся лицом в девичьи волосы, вдохнул запах ее шампуня и духов.

– Моей всё равно будешь.

Катя задержала дыхание от резкого запаха алкоголя от мужчины. А внутри всё оборвалось.

До этой секунды она ещё пыталась сохранить видимость нормального разговора. Улыбалась, отшучивалась, строила из себя дуру, надеясь, что он насытится вниманием и отпустит её. Но теперь в его словах стало невозможно не услышать смысл.

Он не ухаживал – он именно приставал.

Катерина резко дернулась, на этот раз совсем не осторожно. От эффекта неожиданности получилось каким-то образом выскользнуть из его рук. Кащей выругнулся и шагнул следом. Она добежала до подъезда, толкнула дверь обеими руками и ввалилась внутрь. Тяжелая дверь закрылась за ней, и девушка прижалась к ней спиной, стоя в полутемном тамбуре и тяжело дыша.

Сердце колотилось так, что отдавалось даже в голове. Было страшно. Было так страшно...

***

Турбо нажал на дверной звонок. За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнул замок, и на пороге показалась темноволосая, низкая макушка – Лилькина.

Она была с хвостом завязанных густых волос, в каком-то свитере, юбке до середины бедра. Лиля оглядела Валеру с ног до головы, задерживаясь на разбитой скуле и рассеченгой губе, а потом медленно прислонилась плечом к косяку, складывая руки на груди.

- Привет, – с легкой улыбкой протянула девушка. – Опять побитый?

– А ты опять красавица, ага, – ответил Турбо, усмехаясь. – Впустишь?

– Конечно, – отозвалась девушка, отступая в коридор.

Они вдвоем давно знали, зачем встречались по вечерам. Турбо не требовалось с ней изображать из себя благородного принца, не нужно было объяснять каждый вздох и каждую паузу, не нужно было фильтроваться и придумывать красивые фразы. Лиля не бесила, так, как это делала Катя, не заставляла играть в сложные игры, но и при этом не вызывала таких чертиков в глазах. Эта девчонка была простой, почти элементарной, и даже не морочила голову бесячими разговорами про вечную любовь.

– Заходи, – она отступила назад.

Валера прикрыл за собой дверь.

– Тебе повезло, что у меня родители сегодня на ночной.

– Да я вообще везунчик, – он пожал плечами, скинул с себя куртку, поморщился от ноющей боли в голове и, кажется, где-то в области ребер. Лилька тоже заметила это.

– Иди на кухню.

– Слушаюсь, – Валера пробежался взглядом по девушке, отмечая знакомые очертания.

Она потянула его за рукав на кухню, достала из шкафа бутылку перекиси и вату, встала между коленями Валеры и осторожно коснулась рассеченной кожи возле брови.

– Потерпи.

Она работала быстро, но бережно. Кожа зашипела от перекиси, и Валера сжал зубы, глядя куда-то в область её плеча.

Обычно рядом с ней ему было легко.

Не нужно было притворяться. Девчонка не задавала лишних вопросов, не пыталась разобрать его по кусочкам, не требовала от него быть кем-то другим. Да и их вечера чаще всего заканчивались одинаково – в постели. Это был их маленький секрет, который больше никто не знал. Это было ни капельки не романтично, но надежно и часто помогало.

Турбо пришел к ней именно поэтому. А к Кате отказался.

Сначала идея казалась привлекательной: они все побитые, Катька умеет обращаться с аптечкой, надо зайти, чтобы она помогла, а там, гляди, они и снова поговорят, и она снова кинется к нему в объятия. И тут этот чертов Кащей с его рукой на Катиной талии – это, сука, Валера должен так её держать. И только он.

Тогда парень и решил, что Катя такая же, как многие остальные.

Шлюха.

Слово было мерзким, несправедливым, но удобно ложилось на злость. С этим грубым словом не нужно было копаться, не нужно было признавать самому себе, что болит внутри и что он хочет именно к Кате. Проще было представить её продажной и пустой – девчонкой, которая выбрала шубы, рестораны, бабки, авторитет и взрослого мужика, а не его.

– Ты сегодня какой-то неразговорчивый, – сказала Лиля. – Обычно уже успеваешь кучу историй рассказать. Что-то случилось?

– Да, не, Лиль, устал просто.

Та кивнула и снова провела ваткой по ссадине. Валера следил за её движениями, пытаясь не думать о Кате. Не вспоминать её голос. Не вспоминать все их немногочисленные объятия. Не вспоминать эту короткую юбку. Не думать о том, как сильно рядом с ней загорается сердце.

С Лилей тоже было хорошо, но иначе.

Катя могла одним прикосновением превратить день в праздник, одним словом поднять его на небеса, а потом другим столкнуть вниз.

А Лиля максимум могла сделать приятно, помочь убрать все мысли в голове и, безусловно, порадовать глаз.

– Ну вот, теперь на человека похож.

– А до этого я не был похож? – поинтересовался Туркин, широко улыбаясь.

– Не-а, до этого ты был, как герой из ужастика.

– А сейчас?

– Сейчас ты как мой герой.

Валера улыбнулся. Она стояла так рядом, опиралась бедром о край стола, положив свою руку на него, и ждала, что он скажет дальше. А он, как дурак, думает о той, что наплевала на него.

Валера хотел только одного – выключить голову.

Турбо накрыл её руку своей. Несколько секунд просто держал так, глядя на них. А потом поднял глаза. Девушка все поняла без объяснений и уже через секунду оказалась притянутой за талию. Поцелуй оказался спокойным, ленивым. Руки медленно поползли под юбку. Лиля ответила, обхватив его за шею.

Турбо необходимо было доказать самому себе, что Катя все ещё ничего не значит. Что он может выбрать любую другую девчонку. Что его не тянет к той, которая позволяет себе стать подстилкой Кащея.

Лиля позволила себя увести себя в спальню. Позволила снять с себя одежду. Позволила уложить себя на кровать. Позволила сделать все, чего так хотел Валера.

____________

Не забывайте ставить звездочки и писать комментарии, мотивация будет обязательно расти и главы будут выходить чаще.

Тгк: шалости висанички
(можно найти по ссылке в профиле или по нику vissanichka)
Тикток: vissanichka

Как вам?

Эта история заставит вас переосмыслить отношение к собственному легкомыслию.