Родители поневоле

Домашняя гонка Макса Ферстаппена всегда была похожа на языческий фестиваль, где сотни тысяч людей собирались, чтобы поклоняться своему божеству. Но само божество в это утро чувствовало себя так, словно его вываляли в грязи.

Макс шел по пит-лейну, окруженный плотным кольцом телохранителей и пресс-секретарей, но внутренне он находился в абсолютно пустом, вымороженном вакууме. Вчерашняя ночь, собственное чудовищное отражение в зеркале оставили на его душе глубокие, гноящиеся ожоги. Он не сомкнул глаз. Каждую секунду, закрывая веки, он видел, как Джордж ломается, как по его щекам текут слезы, его глаза наполняются обреченной, жалкой покорностью.

«Я сломал его, - билась в висках Макса мучительная мысль. - Я превратился в того, кого сам бы презирал, заставил его страдать».

Чувство вины было настолько всепоглощающим, что Максу было физически трудно дышать. Он искренне полагал, что перешел черту, после которой возврата нет. Что после того грязного, жестокого унижения в туалете Джордж должен его возненавидеть. И, возможно, это было к лучшему. Возможно, думал Макс с горькой, разрывающей грудь тоской, пришло время действительно отпустить его. Дать ему уйти. Позволить ему играть в эту нормальную, правильную жизнь с Кармен, раз уж он так отчаянно за нее цепляется. Макс решил запереть свое сердце в стальной сейф, выбросить ключ и больше никогда не прикасаться к британцу. Ни словом, ни делом, ни даже взглядом.

Поэтому, когда толпа журналистов расступилась, и Макс увидел впереди высокую фигуру Джорджа, идущего рядом с Кармен, он совершил над собой колоссальное, нечеловеческое усилие. Его челюсть сжалась так, что заскрипели зубы, но он не повернул головы. Он прошел мимо, глядя сквозь них, устремив свой холодный, как арктический лед, взгляд куда-то в сторону боксов Ferrari. Он не позволил себе ни малейшей заминки в шаге, ни единого изменения в выражении лица.

А в это время Джордж, чьи нервы были натянуты до предела, словно струны расстроенной скрипки, физически умирал от этого равнодушия.

С самого утра британец находился в состоянии болезненной, лихорадочной эйфории. Он ждал встречи, жаждал ее. Идя рядом с Кармен, улыбаясь камерам, он чувствовал себя натянутой тетивой, которая должна была сработать в тот самый момент, когда на него посмотрит Макс. Джордж, словно верная, побитая, но бесконечно преданная собака, искал в толпе глаза своего хозяина. Он внутренне трепетал, ожидая этого собственнического, тяжелого взгляда. Он приготовился незаметно для Кармен опустить ресницы, подать микроскопический знак своего абсолютного подчинения.
Но Макс прошел мимо. Ни единого взгляда, тени эмоции, просто пустота.

Мир вокруг Джорджа рухнул. Воздух мгновенно выкачали из его легких. Сердце, еще секунду назад отбивавшее бешеный ритм, сорвалось в пропасть. «Ему противно, - в панике подумал Джордж, чувствуя, как внутри разливается ледяной холод. - Он получил свое и теперь я для него просто грязь...»

Остаток утра превратился для Расселла в изощренную пытку. Он механически отвечал на вопросы журналистов, его улыбка стала похожа на гипсовую маску. Даже когда к нему с шутками подошел Алекс, а следом прибежал жизнерадостный Кими, болтая о настройках аэродинамики, Джордж не мог выдавить из себя ни капли искренней эмоции. Он был пуст. Одержимость, пульсирующая в его венах, требовала дозы, а источник был добровольно перекрыт.

Первая свободная практика  прошла как в тумане. Джордж пилотировал на чистых рефлексах, его разум был далеко за пределами кокпита. Как только сессия закончилась и пилоты начали покидать болиды, Джордж понял, что не может больше терпеть. Гордость? Осторожность? Инстинкт самосохранения? Всё это сгорело дотла. Ему нужен был Макс.

Он выследил его. Словно изголодавшийся хищник, Джордж скользил по задним коридорам паддока, избегая камер, пока не заметил фигуру в синем комбинезоне Red Bull, направляющуюся к зоне отдыха для персонала, скрытой за огромными трейлерами команд.

Джордж ускорил шаг. Он перехватил Макса в узком, безлюдном проходе между двумя грузовиками с оборудованием. Увидев британца, Макс резко остановился. Воздух между ними мгновенно наэлектризовался, став плотным и тяжелым.

Джордж загнал его в угол, но теперь, стоя в полуметре от Ферстаппена, он внезапно осознал, что понятия не имеет, зачем это сделал. Что он скажет? Как он оправдает то, что сам прибежал к нему после вчерашнего унижения? Слова застряли в горле. Он открывал рот и закрывал его, не в силах издать ни звука. Его руки мелко дрожали.

А Макс... Макс не смотрел на него. Голландец стоял, опустив взгляд на уровень ключиц Джорджа, уставившись на логотип Mercedes на его огнеупорной рубашке. Лицо Ферстаппена было окаменевшим, губы плотно сжаты. Он боролся с собой, отчаянно пытаясь не поднять глаза, зная, что если увидит в глазах Джорджа слезы или страх, его сердце не выдержит, и вся его ледяная броня рассыплется в прах.

Эта отстраненность Макса сводила Джорджа с ума. Британец понял: Макс пытается закрыться, пытается его отпустить. Но Джордж не собирался этого позволять. Ему нужно было, чтобы Макс снова взял контроль в свои руки, чтобы снова стал тем властным, подавляющим чудовищем, которому Джордж мог сдаться без остатка. И мозг британца, извращенный собственной болью, выдал идеальную, самую грязную и мазохистскую формулировку.

- Макс... - голос Джорджа сорвался, прозвучав хрипло и отчаянно. Он сделал полшага вперед, почти вплотную приблизившись к голландцу. - Макс, пожалуйста... Я сделаю всё. Я сделаю всё, чтобы Кармен не узнала. Только скажи. Я буду послушным. Я буду делать всё, что ты прикажешь, только...

Имя Кармен прозвучало в этой тесной, скрытой от чужих глаз щели, как спусковой крючок. Как взрывчатка, брошенная в эпицентр пожара.

Вся вина Макса, попытки быть благородным и правильным, всё его желание отпустить Джорджа сгорели в одну наносекунду. Имя этой девчонки, произнесенное губами, которые Макс считал своими, пробудило в голландце самого настоящего, первобытного демона.

Макс вскинул голову. Его глаза, потемневшие от ярости и сжигающей ревности, встретились с испуганным, но жаждущим взглядом Джорджа.

В ту же секунду Макс бросился на него. Он с размаху впечатал британца спиной в ребристую металлическую стену грузовика. Правая рука Макса жестко сомкнулась на горле Джорджа, пальцы вдавились в нежную кожу, перекрывая кислород. Голландец не собирался его душить, он просто хотел полностью подчинить его себе, лишить его воли, голоса, чтобы из этого рта больше никогда не вылетало чужое женское имя.

Макс впился в губы Джорджа поцелуем, в котором не было ни грамма нежности. Это была война, наказание. Это было отчаяние голодающего, который наконец-то дорвался до воды. Он целовал его жадно, ненасытно, кусая его губы, сминая их, проникая языком так глубоко, словно пытался выжечь изнутри Джорджа всё, что не принадлежало ему.

Джордж задохнулся. Металл холодил спину, хватка на горле лишала воздуха, а губы Макса уничтожали последние остатки его рассудка. И это... это было божественно, именно то, чего Джордж ждал всю ночь, о чем он грезил с самого утра. Его колени подогнулись, он вцепился пальцами в ткань синего комбинезона Макса, отдаваясь этому разрушительному поцелую с абсолютной, больной радостью. Ему не нужен был кислород, только этот разъяренный, сходящий по нему с ума человек.

Поцелуй длился, казалось, вечность, пока у них обоих не начали темнеть круги перед глазами. Макс отстранился первым. Он сделал это неохотно, с тяжелым, рваным стоном, словно отрывал кусок собственной плоти. Его грудь тяжело вздымалась, губы покраснели и припухли, а в глазах всё еще плясал безумный огонь.

Он продолжал сжимать горло Джорджа, глядя в его затуманенные, полные слез и обожания глаза.

- Хорошо, - голос Макса был низким, рычащим, вибрирующим от угрозы и обещания. - Приходи ночью ко мне в номер. Опоздаешь хоть на минуту и твоя драгоценная девочка узнает всё.

Он разжал пальцы и, не оглядываясь, не сказав больше ни слова, резко развернулся и ушел прочь, скрывшись за поворотом трейлера.

Джордж сполз по металлической стене, хватая ртом воздух. Он прижал дрожащую ладонь к своим горящим, истерзанным губам. Его сердце билось где-то в горле. Он получил то, чего хотел, услышал приказ. Он снова был в капкане, и это было самое прекрасное, желанное чувство на свете.

Когда через полчаса Джордж вернулся в моторхоум Mercedes, Кармен, сидевшая на диване с планшетом, мгновенно уловила перемену. Утром он был напряжен, как струна. Вернувшись с трассы после первого проезда, он выглядел так, будто у него кто-то умер, бледный, подавленный, пустой. А сейчас... сейчас его глаза сияли. На щеках играл румянец, движения обрели кошачью плавность и легкость. Словно кто-то вдохнул в него жизнь.

Она ласково улыбнулась ему, спросив о результатах практики, но внутри ее сознания вновь зашевелился червь подозрения. Эти эмоциональные качели пугали ее.

Весь день, пока Джордж был занят брифингами с инженерами, Кармен сидела в VIP-зоне паддока и, скрываясь за стеклами солнцезащитных очков, внимательно изучала толпу. Она искала ее. Девушку с фотографии на том проклятом телефоне. "Милли".

Кармен была уверена: резкие смены настроения Джорджа связаны с тем, что эта его бывшая работает где-то здесь. Она присматривалась к каждой пресс-секретарше,  пиар-менеджеру, к каждой девушке-журналистке. Высокие, со светлыми волосами, изящные... Но ни одна из них не подходила под тот мимолетный образ, который она успела запечатлеть в своей памяти.

Ее взгляд скользнул по фигурам пилотов, выходящих из моторхоумов. Она увидела Ферстаппена. Он стоял спиной к ней, разговаривая со своим физиотерапевтом. Широкие плечи, русые волосы, выгоревшие на солнце. У Кармен внутри что-то екнуло.

«А что, если "Милли" это его сестра? Или родственница? Волосы похожи и глаза...»

Но чем дольше Кармен искала эту призрачную соперницу, тем больше она начинала сомневаться в собственных мотивах. А что она скажет, если найдет ее? Подойдет и потребует оставить Джорджа в покое? Но ведь это не "Милли" преследует его. Судя по состоянию Джорджа, это он никак не может ее забыть. Это он, как одержимый, бегает за призраком своего прошлого, пока эта загадочная голландка, возможно, вообще живет своей жизнью и не обращает на него внимания.

Осознание этого уязвило Кармен до глубины души. Впервые за весь день она подумала, что, возможно, ей лучше никогда не находить эту "Милли". Незнание было болезненным, но правда могла оказаться слишком унизительной. Она решила отступить, убеждая себя, что ее любовь и забота в конце концов исцелят Джорджа от этой больной привязанности.

Вторая практика пролетела стремительно. Болиды вернулись в боксы, над Зандвортом начали сгущаться вечерние сумерки. Джордж буквально выпрыгнул из машины, наскоро обсудил данные с Тото и, извинившись, быстро направился к выходу из паддока.

Он спешил. Ему нужно было добраться до отеля, принять душ, смыть с себя пот и запах резины, переодеться и... пойти к Максу. Каждая минута промедления отдавалась в его теле болезненной пульсацией. Он шел быстрым шагом, ведя за руку Кармен, которая едва поспевала за ним.

Но у самого выхода с пит-лейна их путь преградила коренастая, плотная фигура в форме Cadillac.

Мексиканец стоял, прислонившись к ограждению, небрежно скрестив руки на груди. На его лице играла легкая, расслабленная полуулыбка, но его темные, как смоль, глаза смотрели на Джорджа с холодной, пронзительной цепкостью.

Чеко уже давно отпустил Макса. Тот откровенный, болезненный разговор расставил всё по своим местам. Макс тогда отверг его чувства, дав понять, что его сердце целиком и полностью принадлежит Джорджу. Чеко, будучи человеком взрослым и мудрым, принял это поражение. Он искренне надеялся, что Макс будет счастлив с этим долговязым британцем.

Но потом грянул летний перерыв. Из новостей Чеко с изумлением, а затем и с нарастающей яростью узнал, что идеальный британский мальчик завел себе официальную подружку.

Чеко недоумевал. Как? Почему? Какого черта он творит? Перес знал, как сильно Макс любил Джорджа. Он видел, как светились глаза голландца, когда тот произносил его имя. И вот этот сопляк из Mercedes просто берет и выбрасывает его любовь на помойку ради красивой картинки для прессы?

Внутри Серхио клокотала обида. Обида не за себя, а за Макса. И жгучая, отравляющая ревность. Если бы только Макс ответил ему взаимностью, полюбил его так же сильно, Чеко никогда бы не женился, не завел детей (которых он, безусловно, обожал, но его жизнь могла бы быть совершенно иной). Чеко бы бросил весь мир к ногам Макса, он бы гордился им, носил бы его на руках. А этот трусливый британец не оценил того сокровища, которое держал в ладонях.

Поэтому сейчас, глядя на спешащего Расселла и его красивую девушку, Чеко решил, что Джордж должен заплатить. Он хотел вонзить нож в самое уязвимое место британца, заставить его пожалеть, захлебнуться собственной ревностью.

- Оу, Джордж! - голос Переса прозвучал громко и нарочито приветливо. Он отлип от ограждения, преграждая им дорогу. - Давно не виделись, амиго. Как ты?

Джордж вынужденно остановился, натягивая на лицо дежурную вежливую улыбку.

- Привет, Чеко. Всё отлично. Готовимся к квалификации. А ты?

Перес пропустил его слова мимо ушей. Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по Кармен.

- Узнал из новостей, что у тебя появилась девушка. Это она? - Чеко очаровательно улыбнулся Кармен, но в этой улыбке прятался оскал. - Такая красивая. Очень рад за тебя, Джордж. Цени ее. И держись за нее обеими руками. Держи так крепко, чтобы никто не мог урвать ее из твоих рук.

Джордж замер. Вежливость мгновенно испарилась из его осанки. Слова Чеко были абсолютно нормальными для любого стороннего наблюдателя, но Джордж был не глуп. Он прекрасно знал о том, что Перес говорит о Максе.

Британец попытался ответить колкостью, но Чеко не дал ему открыть рот.

- А я вот... в процессе развода, - вдруг совершенно спокойно, с легкой грустью в голосе произнес Перес.

Кармен удивленно распахнула глаза, пробормотав слова сочувствия, но Джордж словно окаменел.

- Да, мы расходимся, - продолжил Чеко, не сводя темных, смеющихся глаз с бледнеющего лица Джорджа. - У нас всё проходит мирно, мы друзья, ради детей. Но знаешь, свобода пьянит. Судебные процессы продлятся долго, но я наконец-то могу дышать полной грудью.

Перес сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как напряглись скулы Расселла.

- Знаешь, Джордж, - голос Чеко стал тише, интимнее, словно он делился с ним величайшим секретом. - Теперь, когда я свободен, я думаю, что, возможно, буду признаваться своей первой любви. Терять то мне больше нечего. Пожелай мне удачи, амиго, я пошел. Рад знакомству, Кармен.

Чеко подмигнул остолбеневшей девушке, похлопал Джорджа по окаменевшему плечу и неспешным, пружинистым шагом направился в сторону моторхоумов.

Мир вокруг Джорджа окрасился в багровые тона. Из спокойного, чистого моря его глаза превратились в бушующий, темный океан, готовый смести всё на своем пути.

«Признаваться своей первой любви.»

Кровь зашумела в ушах британца. Разведенный, свободный, зрелый Чеко, который готов открыто бороться за Макса, который всегда был рядом с голландцем, понимал его как никто другой. Внутри Джорджа проснулся такой первобытный, собственнический рык, что ему стоило невероятных усилий не разжать руку Кармен, сорваться с места, догнать Переса и не разбить его ухмыляющееся лицо в кровавое месиво.

«Он мой! - кричало всё существо Джорджа, изнывая от ярости. - Макс мой, черт возьми! Ты не смеешь даже смотреть в его сторону!»

Но он не мог ничего сделать. Он был связан по рукам и ногам своим собственным трусливым выбором, стоя рядом с девушкой, которая не понимала и десятой доли разыгравшейся перед ней драмы. Джордж молча сглотнул горькую слюну, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его ревность была настолько сильной, что причиняла физическую боль.

А Серхио шел к боксам и тихо, удовлетворенно ухмылялся. Развод был настоящим, но он случился просто потому, что Чеко больше не мог жить во лжи со своей ориентацией. Он открылся семье, Карола приняла это, они остались в прекрасных отношениях. В его жизни воцарился долгожданный мир. Он не собирался рушить жизнь Макса.

Но видеть, как этот надменный британец, запертый в своей собственной лжи, давится от ревности и бессилия... О, ради этого стоило устроить этот маленький спектакль. Чеко знал: сегодня ночью Джордж не уснет. И эта мысль грела мексиканца лучше любого кубка.