Родители поневоле

Холодный кафель обжигал колени сквозь тонкую ткань брюк, но Джордж этого почти не чувствовал. Вся его вселенная, весь его мир прямо сейчас сузился до одного-единственного человека, возвышающегося над ним в полумраке уборной. Воздух казался густым, тяжелым, пропитанным электричеством и запахом чужой ярости.

Когда прозвучал этот унизительный, жестокий приказ, время для британца словно остановилось. Его гордость, воспитание, статус, всё это осыпалось на грязный пол, как сухая штукатурка. Он поднял глаза на Макса. В тусклом свете лампы лицо голландца казалось высеченным из мрамора, безжалостным, непроницаемым, пугающим. И всё же, сквозь этот первобытный страх, который сковал тело Джорджа, пробивалось нечто иное. Дикая, неконтролируемая жажда. Это был его Макс. Человек, без которого он задыхался целый месяц. И если цена за то, чтобы снова почувствовать его тепло, состояла в абсолютном, тотальном унижении, Джордж был готов заплатить ее сполна.

Дрожащими руками он потянулся вперед. Каждое движение давалось с трудом, словно он двигался под толщей воды. Он прикоснулся к Максу, и этот простой физический контакт, первый за столько недель абсолютной пустоты, прошил его тело разрядом тока. Британец закрыл глаза, сдаваясь на милость победителя, принимая свою участь.

То, что последовало дальше, было лишено нежности, которую они знали раньше. В этом не было любви, по крайней мере, той любви, о которой пишут в книгах. Это был акт чистого, абсолютного доминирования, наказание, вынесенное судьей своему самому главному предателю. Джордж отдавал всего себя, забывая о том, кто он такой. Он стирал свою личность в пыль у ног Ферстаппена. Дыхание британца сбилось, превратившись в прерывистые, рваные всхлипы. Ему не хватало кислорода, горло горело от напряжения, а из-под плотно сжатых век непрерывным потоком катились горячие, обжигающие слезы. Они текли по щекам, смешиваясь с потом, капали на его руки, но он не останавливался, не смел остановиться.

Это была пытка, балансирующая на грани с экстазом. Джордж плакал от физического дискомфорта, от удушья, но еще больше, от осознания того, во что они превратились. Каждая секунда этого процесса была пропитана их общей, невысказанной болью.

Макс тяжело дышал, его пальцы намертво вплелись в русые волосы британца, удерживая его, направляя, подчиняя своей воле. И когда голландец достиг своего пика, его тело напряглось в финальной судороге, реальность обрушилась на Джорджа с беспощадной силой.

Разум британца поплыл. Спазм сдавил его горло, легкие в панике затребовали кислорода, и Джордж зашелся глухим, мучительным кашлем. Он инстинктивно подался назад, отстраняясь, желая избавиться от этого удушающего чувства, желая выплюнуть всё то физическое и моральное унижение, которым его только что наполнили до краев. Он задыхался, его глаза покраснели, по щекам текли слезы и слюна. Он хотел очиститься, вырваться из этого капкана.

Но стальная, безжалостная хватка на его затылке не позволила ему сдвинуться ни на миллиметр. Макс навис над ним, его глаза были темными, как бездна.

- Глотай, - голос Макса прозвучал тихо, но в этой тишине было столько власти, что она ударила Джорджа наотмашь, как пощечина.

Британец замер, сотрясаясь от кашля и рыданий, глядя на Макса снизу вверх полными ужаса и мольбы глазами. Но он не увидел в лице голландца ни капли пощады. Только холодный, расчетливый приказ. И Джордж подчинился. Он сделал над собой усилие, подавляя тошноту и спазмы, сглатывая всё до последней капли. Он проглотил свою гордость, свободу, свою жизнь. Он принял всё, что Макс в него влил, доказывая свою абсолютную, рабскую покорность.

Макс медленно отпустил его волосы. Он отступил на шаг, приводя в порядок свою одежду. Застегнув ремень, голландец посмотрел на сжавшегося в комочек на полу Джорджа. Британец сидел, привалившись плечом к стене, обхватив себя руками, и беззвучно, горько плакал, вздрагивая всем телом.

Смотреть на это было невыносимо. Внутри Макса, за толстой броней ледяного безразличия, разворачивалась настоящая катастрофа. Его сердце, изрезанное шрамами, сейчас обливалось кровью. Каждый всхлип Джорджа отдавались в душе Макса физической болью, словно это его самого пытали каленым железом. Ему хотелось упасть на колени рядом с ним, до сумасшествия хотелось прижать этого сломанного, дрожащего парня к своей груди, зарыться носом в его волосы, целовать его мокрые щеки и умолять о прощении. Макс хотел кричать о том, что любит его больше жизни, что готов всё забыть, готов бегать за ним, как верная, побитая собака, лишь бы тот позволил быть рядом.
Но он не мог.

Память о тех холодных словах Джорджа, о той звенящей пустоте и фотографиях с Кармен, всё это было слишком свежим, разрушительным. Макс знал: если он сейчас даст слабину, покажет свои истинные чувства, он снова окажется беззащитным. Доверит свое сердце тому, кто уже однажды растоптал его ради «нормальной» жизни. А второго такого предательства Макс просто не переживет. Он умрет по-настоящему. Поэтому он заковал свою душу в бетон, заставил себя смотреть на плачущего Джорджа с ледяным высокомерием, хотя его собственные легкие горели от сдерживаемых слез.

Он не сказал ни слова, ни единого звука. Макс просто развернулся, толкнул тяжелую дверь и вышел вон, оставив Джорджа одного в полумраке туалетной комнаты.

Щелчок закрывшейся двери прозвучал для британца как выстрел. Джордж остался один. Он подтянул колени к груди, спрятал лицо в ладонях и наконец-то позволил себе разрыдаться в голос. Его плечи тряслись, звуки музыки, глухо доносившиеся с первого этажа, тонули в его собственных всхлипах.

Но сквозь эту истерику, жгучее чувство стыда и физической слабости, Джордж вдруг осознал нечто страшное. Нечто больное и извращенное, от чего ему стало противно от самого себя, но что он не мог отрицать.

Ему это нравилось.

Ему нравилась эта боль, унижение. В глубине своей истерзанной души Джордж чувствовал парадоксальное, иррациональное облегчение. Он искренне верил, что заслужил каждую каплю этого наказания. Холодность Макса, заслужил его жестокость, шантаж. Он сам разрушил их счастье, предал Макса, и теперь расплачивался за это. Это чувство вины грызло его каждый день, медленно убивая изнутри. А то, что сейчас сделал Макс... это было искуплением.
Более того, это был единственный выход. Джордж был в ловушке своего обещания, долга перед матерью и обществом. Он не мог сам разорвать отношения с Кармен, признаться миру в своей ориентации, потому что это убило бы его семью. Он не мог прийти к Максу и сказать «Я люблю тебя, забери меня». Но когда Макс применил силу, шантажом принудил его к близости, Джордж лишился выбора. Ответственность была снята с его плеч. Он подчинился угрозе.

Он всем своим изломанным существом жаждал, чтобы Макс взял его, хотел, чтобы он стер его границы, принуждал его снова и снова, потому что только в моменты этого жестокого, вынужденного подчинения Джордж мог быть рядом с человеком, которого любил до потери пульса, не нарушая при этом своих клятв матери. Он был трусом, который прятался за шантажом Макса, чтобы получить то, чего так отчаянно желало его тело и сердце. Он плакал на грязном полу, осознавая свою ничтожность, и молился всем богам, чтобы Макс не остановился, чтобы продолжал эту игру, потому что без нее Джордж просто перестанет дышать.

Макс покинул клуб быстро, ни с кем не попрощавшись. Он прошел сквозь толпу веселящихся людей, как призрак, не замечая ни окликов Кими, ни удивленного взгляда Алекса. Он выбежал на ночную улицу Зандворта, жадно глотая прохладный морской воздух, но тот не приносил облегчения.

Он добрался до своего отеля на автомате. Зайдя в свой роскошный номер, Макс не стал включать свет. Он просто закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол.

В номере царила абсолютная, давящая темнота, нарушаемая лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь плотные шторы. Макс сидел в этой темноте, обхватив голову руками, и его трясло.

Адреналин схлынул, оставив после себя лишь горький, ядовитый осадок. То, что он сделал сегодня... это было омерзительно. Он вел себя как монстр, грязный насильник. Он шантажировал человека, которого любил, довел его до слез, втоптал его гордость в грязь. Образ Джорджа, стоящего на коленях, задыхающегося, со слезами на глазах, выжегся на сетчатке Макса, заставляя его ненавидеть самого себя с такой силой, что хотелось содрать с себя кожу.

«Что я наделал? Боже, что я с ним делаю?» - эта мысль билась в его черепе, как птица в клетке. Он хотел защитить себя, но вместо этого превратился в того, кого сам бы презирал.

Макс зарычал от бессилия, ударив кулаком по ковру. Его разрывало на части. Он любил Джорджа. Любил так, что это чувство сводило с ума, вытесняя всё остальное, гонки, победы, собственное эго. Но эта любовь стала радиоактивной. Она убивала их обоих.

И в этой темноте, наедине со своими демонами, ненависть Макса к себе начала медленно трансформироваться, находя новую цель.

Если бы не она... не эта идеальная, правильная девочка из хорошей семьи, с которой так удобно появляться на публике. Она была символом того мира, который отнял у него Джорджа. Мира, где всё должно быть правильно, где нет места их тайной, разрушительной страсти.

Макс сидел в темноте, и его глаза, привыкшие к мраку, смотрели в пустоту. В его душе поднималась черная, удушливая волна абсолютной, нерациональной ненависти. Он ненавидел эту девушку за то, что она смеет держать Джорджа за руку. За то, что она имеет право открыто целовать его перед камерами. За то, что она спит с ним в одной постели, пока Макс сходит с ума в одиночестве.
Он всем своим израненным, истекающим кровью сердцем желал, чтобы она просто исчезла, испарилась, растворилась в воздухе, освободив Джорджа от этих правильных оков. Макс понимал, что это мысли безумца, что она ни в чем не виновата, но остановиться уже не мог. В этой темной комнате, раздавленный собственной жестокостью и бесконечной любовью, он превращался в одержимого, готового сжечь дотла весь мир, лишь бы вернуть того, кто плакал из-за него на полу клубной уборной.

Ночные коридоры отеля казались бесконечной, стерильной кишкой, залитой мертвенно белым светом люминесцентных ламп. Каждый шаг Джорджа по мягкому, глушащему звуки ковролину отдавался гулкой, тяжелой пульсацией в его затылке. Он шел, едва удерживая равновесие, прижимаясь плечом к прохладной стене, потому что земля под ногами всё еще продолжала уходить.

Физические следы случившегося в туалете клуба казались ему огромными, пылающими клеймами. Горло саднило при каждом сглатывании, во рту до сих пор стоял этот привкус горьковатый, въедливый, лишающий разума, а на коже затылка, казалось, все еще сохранялся отпечаток тяжелой, нещадной руки Макса. Расселл зашел в отельный лифт, вытер мылом и водой губы прямо у зеркала на первом этаже, но чувство собственной вымазанности в чем то запретном, греховном и дико желанном не исчезало.

Когда ключ карта тихо пискнула, и тяжелая дверь номера  бесшумно отворилась, Джордж на мгновение замер. Он рассчитывал на спасительную темноту, надеялся, что Кармен давно спит, вымотанная своими бесконечными онлайн звонками и переговорами, и он сможет молча скользнуть в ванную, вымыться до красна, вытравить из себя этот запах и свернуться на самом краю кровати.

Но в номере горел мягкий, приглушенный торшер.
Кармен сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, обернутая в пушистый белый халат. На коленях у нее лежал закрытый ноутбук. При звуке открывающейся двери она вздорогнула, подняла голову, и ее напряженное, уставшее лицо мгновенно преобразилось. В карих глазах вспыхнула такая искренняя, ничем не защищенная радость и обволакивающее облегчение, что Джорджа физически подбросило от укола вины.

- Джордж... - ее голос прозвучал тихо, с нежной, заспанной поволокой. Она поспешно спустила ноги на пол и подошла к нему, тоненькая, хрупкая, пахнущая кремом для тела и лавандой. - Боже, я уже начала волноваться. Почти четыре утра. Ты в порядке? Почему ты так поздно?

Острая и ледяная паника ударила Джорджа в грудь. На секунду ему показалось, что она всё знает, видит сквозь его твидовый пиджак, то что на его лице застыла зашифрованная история его падения. Его дыхание перехватило, пульс подскочил до предела, но годы спортивной дисциплины и светской дрессировки сработали быстрее, чем разум успел сдаться.

Он заставил свои губы растянуться в привычной, слегка виноватой мягкой улыбке, хотя внутренне его буквально тошнило от самого себя.

- Прости, любимая... - голос немного подвел его, прозвучав слишком хрипло, и он поспешно кашлянул, прикрывая рот ладонью. - Прости, я не хотел тебя будить. Это всё Кими. Этот парень просто неконтролируем.

Джордж на ходу начал плести нелепую, но убедительную паутину лжи, снимая пиджак и отводя взгляд, будто искал, куда его повесить. Он рассказывал, как Антонелли затащил его в дальний VIP-зал, как умолял разобрать телеметрию прошлых гонок Зандворта, как они спорили о настройках крыла, а потом Кими случайно опрокинул на себя напиток... Он выдавал деталь за деталью, повышая интонации, делая вид, что слегка пьян и утомлен, лишь бы Кармен не успела всмотреться в его глаза. В эти глаза, в которых всё еще догорало пламя чужой ярости.

- Он буквально не отпускал меня, уверял, что без моего совета не пройдет завтрашнюю практику, - Джордж подошел к ней, осторожно, избегая прямого контакта губ, поцеловал ее в макушку, уткнувшись носом в шелковистые волосы. - Иди спать, пожалуйста. Тебе нужно отдохнуть. Я сейчас быстро приму душ и приду.

Кармен тихо вздохнула, прижавшись ладонью к его груди. Под ее пальцами его сердце колотилось как сумасшедшее, но она списала это на алкоголь и усталость после громкой музыки.

- Хорошо... Главное, что ты пришел, - прошептала она, тепло улыбнувшись. - Я так скучала.

Она повернулась и покорно пошла к кровати. А Джордж остался стоять посреди комнаты, глядя ей в спину.

Внутри него поднялась тяжелая, удушающая волна сожаления. Он смотрел на эту девушку, чистую, искреннюю, добрую, готовую отдать ему весь свой мир, преданную и любящую. Ему стало невыносимо, до судорог тошно за свою неспособность быть тем, кем он должен быть.

«Если бы я был нормальным...» - эта мысль бритвой полоснула по его сознанию. «Боже, если бы я только был нормальным. Всё было бы идеально.»

У него было бы всё, о чем только может мечтать мужчина. Красивая, умная девушка, поддержка семьи, одобрение прессы, тихие ужины, правильная, размеренная, безопасная жизнь без риска быть растоптанным скандалом. Кармен заслуживала настоящего мужчину. Человека, который смотрел бы на нее с боготворением, сходил бы с ума от ее улыбки, который дарил бы ей всю теплоту своей души. Она не заслуживала быть ширмой, фарсовым персонажем в чужой болезненной драме, фальшивой копией, которой пытаются заткнуть зияющую рану.

Джордж понимал: так больше нельзя. Нельзя причинять боль ни в чем не повинной девушке. Ему нужно было сделать выбор. Окончательный, бесповоротный выбор, оборвать этот адовый круг, признаться хотя бы самому себе, отпустить его...

Но в ту же секунду, когда его мозг пытался построить рациональную цепочку правильных поступков, перед глазами вспыхивало лицо Макса. Ледяной взгляд. Властная рука на затылке. Хриплый приказ. И чувство полной, беззаветной сдачи.

Джордж сжал кулаки так, что ногти вопьются в ладони до крови. Он не мог, физически, ментально, патологически неспособен отпустить Ферстаппена. Это была не просто симпатия или романтическое влечение, а ядовитая, всепожирающая одержимость. Макс пророс в нем, запустил свои корни в самые глубокие, темные пласты его психики. Потерять Макса означало перестать существовать. Вырезать голландца из своего сердца можно было только вместе с самим сердцем.

Оставив Кармен засыпать, Джордж ушел в ванную. Он включил воду на полную мощность, встал под ледяные струи и прислонился лбом к кафельной стене. Вода стекала по его телу, но не могла смыть фантомное чувство чужих рук.
И здесь, под монотонный шум падающих капель, его разум окончательно провалился в темный омут воспоминаний и вопросов, на которые не было ответов.

Как? Как он жил всё это время до Ферстаппена?

Джордж отчаянно пытался вспомнить себя прежнего. Того Джорджа Расселла, которому было семнадцать, девятнадцать, двадцать два года. Того идеального мальчика из Норфолка, который методично карабкался по лестнице юниорских серий. Как он спал тогда? Его тело принадлежало только ему.

Раньше Макс Ферстаппен был для него просто абстрактным ориентиром, мечтой. Раздражающим, высокомерным, обаятельным, красивым, чертовски талантливым парнем на лучшей машине грида, которого нужно было победить. Они пересекались на брифингах пилотов, обменивались дежурными кивками, иногда спорили на трассе. Джордж искренне верил, что он недолюбливает его.

До того проклятого дня... безобидной шутки Кими.

Джордж вытер лицо ладонями, задыхаясь под струями воды. Почему? Почему его тело, которое никогда раньше не проявляло ни малейшего интереса к мужчинам, вдруг с такой звериной, дикой силой воспылало к голландцу? Почему ни одна женщина в его жизни не могла вызывать в нем даже сотой доли того электрического экстаза, который дарило одно лишь случайное прикосновение пальцев Макса?

И как теперь вернуться назад? Почему он не может просто нажать кнопку «сброс» и снова стать тем чистым, правильным Джорджем, который спал по восемь часов и не просыпался среди ночи в холодном поту от того, что ему приснились губы Ферстаппена?

Ответа не было. Назад пути не существовало, прошлое сгорело, оставив после себя лишь горстку пепла, а настоящее состояло из лжи, вины перед матерью и полной, абсолютной зависимости от человека, который сегодня заставил его встать на колени.

Выйдя из ванной, Джордж бесшумно лег в кровать. Кармен тихо дышала рядом, отвернувшись к окну. Он смотрел в потолок до самого рассвета, чувствуя, как внутри него вместо раскаяния медленно разрастается совсем другое, темное и страшное чувство.
Он ждал утра.

Когда первые лучи сердитого голландского солнца пробились сквозь зазор в шторах, Джордж встал. Он не чувствовал усталости, хотя не сомкнул глаз ни на минуту. Напротив, его вену наполнял странный, лихорадочный, болезненный адреналин.

Он одевался с особым тщанием. Подбирал рубашку, разглаживал складки, расчесывал волосы. Внутренне он весь горел. В его груди билась сладкая, пугающая предвкушающая дрожь. Он хотел в паддок. Отчаянно, до дрожи в коленях хотел снова увидеть Макса.

Стыд? Раскаяние? Нет. Их вытеснила жажда. Джордж с ужасом осознавал, что мечтает о новом наказании. Он хотел, чтобы Ферстаппен снова затащил его в темный угол. Хотел снова услышать его жестокий, не допускающий возражений голос, чтобы Макс снова сделал с ним то, от чего сам Джордж волевым решением никогда бы не смог не отказаться, но перед чем был совершенно бессилен, когда его принуждали.

Шантаж Макса стал для Джорджа единственной легальной отдушиной. Единственным алиби перед собственной совестью. «Это не я, это он меня заставил, у меня не было выбора» - эта трусливая, мазохистская формулировка давала ему разрешение получать то, без чего он больше не мог жить. Он жаждал быть сломанным еще раз.

Кармен проснулась около семи. Увидев, что Джордж уже полностью одет, причесан и укладывает вещи в рюкзак, она удивленно приподнялась на локтях.

Ее взгляд скользнул по его фигуре. В Джордже что-то изменилось. Вчерашняя пугающая, мертвенная апатия исчезла. Его глаза, бывшие еще пару дней назад тусклыми и стеклянными, теперь горели каким то нездоровым, лихорадочным блеском. В движениях появилась четкость, резкость, упругая энергия. На щеках проступал легкий румянец.

Кармен мягко улыбнулась, садясь на кровати и потирая глаза.

- Ого, ты сегодня ранний пташка... - тихо сказала она, щурясь от света. - Я давно не видела тебя таким... собранным.

Джордж обернулся к ней, надевая часы. На его лице играла легкая, почти естественная улыбка.

- Сегодня важный день, милая. Первая пятничная практика после перерыва. Нужно войти в ритм, проверить новинки машины, пообщаться с инженерами.

Кармен смотрела на него, и на мгновение ее сердце отпустила давящая тоска. Она искренне подумала, что дело действительно было в гонках. Что трасса, скорость, запах жженой резины и азарт борьбы действуют на него как лучшее лекарство, и теперь, вернувшись в свой привычный стихийный мир, он становится собой.

- Я рада, что тебе лучше, - мягко произнесла она, вставая с постели, чтобы обнять его на прощание. - Твоя работа действительно возвращает тебя к жизни.

- Да... - соврал Джордж, прижимая ее к себе и смотря сквозь ее плечо на дверь. - Возвращает к жизни.

Но когда она отстранилась, чтобы пойти в ванную, и повернулась к нему спиной, улыбка на лице Кармен мгновенно угасла.

Внутренний голос, тот самый женский инстинкт, который никогда не ошибается, внезапно закричал об опасности. Ледяная волна дурного предчувствия пробежала по ее позвоночнику, заставив мурашки встать дыбом.
Она остановилась у двери ванной и оборачивалась. Джордж стоял у зеркала, поправляя воротник. Но он не смотрел на свое отражение. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы этой комнаты. И в этом взгляде было не спокойствие спортсмена, готового к работе. В нем читалась голодная, дикая, опасная одержимость.

Кармен сжала дверную ручку до побелевших костяшек. Внутри нее всё сжалось в тугой, болезненный узел. Что то было не так, и это «что-то» медленно, но неотвратимо утягивало Джорджа в бездну, из которой она, возможно, никогда не сможет его вытащить.