Родители поневоле

Вечер медленно, но верно вступал в свои права, окрашивая небо над Уимблдоном в глубокие оттенки индиго и расплавленного золота. Воздух, еще недавно раскаленный от дневного зноя и людской суеты, начал остывать, принося с собой легкую, спасительную прохладу. Когда они втроем вышли из уютного полумрака кафе на мощеную улицу, контраст между тишиной заведения и отдаленным гулом мегаполиса показался оглушительным. Джордж чувствовал себя так, словно прошел через мясорубку. Эмоциональные качели, на которых его раскачивал Макс на протяжении последнего часа, выжали из него все соки. Идеальный фасад британского джентльмена всё еще держался, но внутри всё дрожало от напряжения, отзвуков ревности и невыносимого, пульсирующего желания.

Макс, напротив, выглядел так, словно только что выиграл Гран-при с отрывом в полминуты. Его шаги были пружинистыми, плечи расправлены, а на губах играла та самая сытая, хищная полуулыбка человека, который точно знает, что контролирует ситуацию. Он небрежно покрутил на пальце ключи от арендованного Астон Мартина и, обернувшись к своим спутникам, произнес это с такой будничной интонацией, словно предлагал им жвачку:

- Слушайте, парни, коммерческие рейсы, это ад, особенно в воскресенье вечером. Вы же оба летите обратно на юг? Мой джет стоит в Фарнборо, полностью заправлен и готов к вылету. Экипаж ждет только меня. Запрыгивайте, подброшу вас до Ниццы с комфортом.

Для Ферстаппена владение частным самолетом стоимостью в десятки миллионов евро было такой же обыденностью, как для обычного человека проездной на метро. Но для юного Кими это предложение прозвучало как приглашение в Диснейленд. Итальянский вундеркинд, чья карьера только набирала свои космические обороты, еще не привык к подобному уровню повседневной роскоши.

- Серьезно?! Твой собственный Фалкон?! - Глаза Кими загорелись неподдельным, почти детским восторгом. Вся его напускная элегантность, строгий уимблдонский дресс-код мгновенно испарились, уступив место чистой, нефильтрованной радости. - Боже, Макс, это было бы просто невероятно! Я сейчас, мне нужно только позвонить менеджеру, чтобы отменил мой билет на ИзиДжет!

Не дожидаясь ответа, Кими выхватил свой телефон, подпрыгнул на месте от избытка чувств и, что-то быстро тараторя по-итальянски, отошел на несколько десятков метров в сторону парковки, чтобы шум улицы не мешал разговору.

И они остались одни.

Как только спина кудрявого итальянца скрылась за припаркованным внедорожником, непринужденная атмосфера мгновенно испарилась, сменившись густым, электрическим напряжением, которое можно было резать ножом. Макс сделал неуловимый шаг вперед. Дистанция между ними сократилась до непозволительного минимума. Воздух между ними словно сгустился, наполнившись терпким ароматом дорогого парфюма голландца, смешанного с едва уловимым запахом адреналина.

Улыбка сошла с лица Ферстаппена, обнажив ту жесткую, пронзительную серьезность, которую Джордж так боялся и которой так отчаянно жаждал. Ледяные голубые глаза Макса впились в лицо британца, сканируя каждую микровыражение, напряженную морщинку вокруг его губ.

- Что случилось, ангел? - голос Макса упал до хриплого, вибрирующего шепота, который был предназначен только для ушей Джорджа. В этом тоне не было ни грамма насмешки, только собственническая, тяжелая озабоченность. - Ты сидел за столом так, словно тебя ведут на эшафот, угрюм, как грозовая туча. Я же чувствую это. Что случилось до моего прихода?

Джордж судорожно сглотнул. Сердце забилось о ребра пойманной птицей. Забота Макса, его способность читать британца как открытую книгу разрушали последние бастионы обороны. Ему так хотелось выплеснуть всё. Хотелось схватить Макса за лацканы его безупречного синего пиджака, прижать к кирпичной стене кафе и прошипеть ему в лицо все свои страхи. Сказать о сплетнях про свадьбу, о мифической девушке, о той ледяной пустоте, которая сковала его внутренности, когда он услышал это от Эстебана.

Губы Джорджа приоткрылись. Он уже набрал в грудь спасительный глоток воздуха, чтобы произнести первые слова, признаться в своей позорной, разрушительной уязвимости.

- Макси! Дружище!

Этот громкий, жизнерадостный возглас с характерным мексиканским акцентом разорвал интимный кокон, в который они были погружены, подобно взрыву петарды в библиотеке.

Джордж резко отшатнулся, словно его ударило током. Макс, мгновенно сменив выражение лица, обернулся на голос. К ним, широко раскинув руки в стороны, приближался Перес. Чеко выглядел расслабленным, на нем была надета дорогая светлая рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц, и темные брюки. Увидев своего бывшего напарника, мексиканец не стал ограничиваться формальным рукопожатием. Он подошел вплотную и заключил Макса в крепкие, медвежьи объятия, с силой похлопывая его по спине.

Джордж стоял в полуметре от них, и его челюсти сжались так сильно, что скрипнули зубы.
Наблюдать за тем, как кто-то другой так свободно, так интимно прикасается к его Максу, было физически больно. Но дело было не только в самом факте объятий. Джордж, будучи невероятно внимательным к деталям, давно, еще в те времена, когда Перес и Ферстаппен делили один гараж в Ред Булл, заметил то, чего не замечали другие. И чего, разумеется, в силу своей абсолютной, непробиваемой прямолинейности не замечал сам Макс.

Чеко испытывал к Максу чувства. Там не была просто дружба двух коллег. Это сквозило в том, как долго мексиканец задерживал свой взгляд на профиле голландца во время долгих брифингов. В том, как он всегда старался сесть чуть ближе, чем требовала вежливость, как его руки, казалось бы, случайно, но слишком часто задерживались на плечах или талии Макса во время совместных празднований подиумов. Чеко боготворил его. Он смотрел на Ферстаппена с той смесью восхищения, покорности и скрытой, тягучей нежности, которую невозможно было подделать. Даже после того, как их пути в одной команде разошлись, они остались близкими друзьями, но Джордж был готов поставить свою жизнь на то, что для Переса эта дружба всегда имела горьковатый привкус неразделенной, тщательно скрываемой любви.

И самое ужасное заключалось в том, что Макс был абсолютно, катастрофически слеп к этому. Для него Чеко был просто «хорошим парнем», лояльным товарищем, с которым можно выпить пива и обсудить настройки болида. Макс никогда не видел в его прикосновениях подтекста, принимая их за типичную латиноамериканскую экспрессивность.

Пока Серхио отстранялся от Макса, его ладонь, как бы невзначай, на секунду дольше положенного задержалась на груди голландца. Джордж почувствовал, как к горлу подкатывает обжигающая волна чистой, концентрированной ревности. Ему хотелось отшвырнуть руку мексиканца.
В этот момент из-за машин вынырнул сияющий Кими.

- Всё! Билет сдан! Макс, я готов лететь хоть на край... О, Чеко!

Антонелли резко затормозил, увидев нового участника их группы. Юный итальянец был не так опытен в интригах паддока, как Джордж, но он обладал звериным, интуитивным чутьем. Внимательный взгляд Кими мгновенно оценил диспозицию: расслабленный Чеко, стоящий слишком близко к Максу, и Джордж, похожий на натянутую до предела струну. Его лицо на долю секунды исказила гримаса неприязни, но он тут же натянул на себя маску чрезмерной жизнерадостности, намеренно вклиниваясь между мексиканцем и голландцем.

- Представляешь, Чеко! - громко, почти крича начал вещать Кими, активно жестикулируя. - Макс только что предложил подбросить нас с Джорджем на своем личном самолете! Мы летим на его джете! Круто, правда?

В голосе Антонелли отчетливо слышались собственнические нотки. Он словно защищал территорию Джорджа.

Макс, совершенно не улавливая тех смертоносных подводных течений, которые прямо сейчас бушевали между тремя пилотами, великодушно улыбнулся.

- Чеко, ты же тоже летишь домой? Давай с нами. Места навалом. Выпьем, поболтаем по пути.

Серхио просиял. Его глаза, устремленные на Макса, наполнились теплом.

- С удовольствием, амиго. Не откажусь от твоей компании.

Если для Джорджа и Кими полет на личном борту был событием экстраординарным, то для Переса это была пройденная территория. Он летал с Максом десятки раз, знал, какой коньяк предпочитает голландец, на каком диване ему удобнее сидеть. И эта уверенность ветерана, знание привычек Макса, буквально сочились из каждой поры мексиканца, еще сильнее отравляя кровь Джорджа.

Спустя полтора часа они прошли ускоренную процедуру посадки в частном терминале Фарнборо. Когда они поднялись по трапу на борт, Кими не смог сдержать восторженного вздоха. Интерьер самолета представлял собой квинтэссенцию современного мужского люкса. Никакого вычурного золота, только матовые панели из темного ореха, мягкая подсветка, скрытая в нишах, плотные ковры, глушащие звуки шагов, и широкие, обтянутые кремовой кожей кресла, пахнущие так дорого, что от этого запаха кружилась голова. В хрустальных декантерах на небольшом баре переливался янтарем выдержанный алкоголь.

Кими вел себя как абсолютный ребенок, которым он, по сути, и являлся. Он бродил по салону, трогал кнопки управления освещением, заглядывал в иллюминаторы и без остановки фотографировал всё подряд для своих приватных историй, находясь в состоянии полнейшей эйфории.

Когда пришло время занимать места, расстановка сил произошла сама собой, и для Джорджа она стала воплощением его персонального ада. Серхио, с грацией человека, который находится у себя дома, уверенно прошел в хвост салона и опустился на просторный кожаный диван. Макс, бросив пиджак стюардессе, тяжело опустился рядом с ним. Между ними оставалось пространство, но оно было минимальным, интимным.

Джорджу не оставалось ничего другого, как занять одно из двух одиночных кресел, расположенных друг напротив друга через узкий проход, лицом к дивану. Кими плюхнулся в кресло рядом с британцем. Теперь Джордж и Кими сидели как зрители в первом ряду партера, наблюдая за спектаклем на диване.

Самолет плавно, почти бесшумно оторвался от взлетной полосы, пронзая густые лондонские облака и выходя в чистое, усыпанное первыми звездами небо. Стюардесса разнесла напитки. Как только погасло табло «пристегните ремни», салон наполнился низким, бархатистым гулом двигателей и звуками неспешной беседы.

И эта беседа стала для Джорджа изощренной пыткой.

Всю первую половину полета Макс и Чеко разговаривали исключительно друг с другом. Они вспоминали старые гонки, обсуждали какие-то внутренние шутки механиков Ред Булл, понятные только им двоим, спорили о настройках аэродинамики. Их голоса сливались в единый, уютный поток. Чеко смеялся, глубоко, искренне, запрокидывая голову, и в моменты этого смеха его колено неизменно, «случайно» соприкасалось с коленом Макса. А голландец не отодвигался. Он был расслаблен, держал в руке стакан с виски и, казалось, вообще забыл о присутствии в салоне двух других людей.

Джордж сидел, выпрямив спину, сжимая в руках свой стакан с минеральной водой так, что костяшки пальцев побелели. Под его идеальной, сшитой на заказ рубашкой билось сердце, разрываемое на части когтями ревности. Каждый раз, когда Перес наклонялся к Максу чуть ближе, чтобы что-то сказать сквозь шум турбин, когда его взгляд задерживался на губах голландца, Джордж чувствовал, как внутри него вскипает лава. Он понимал, что не имеет права злиться, что перед всем миром они с Максом друг другу никто. Но инстинкты кричали о другом. Этот человек принадлежал ему. Те губы, на которые сейчас смотрел Серхио, прошлой ночью шептали в трубку такие непристойности, от которых британец сходил с ума на своих шелковых простынях. Это тело, к которому сейчас небрежно прикасался мексиканец, дрожало в его, Джорджа, руках в том гостиничном номере в Сильверстоуне.

Внезапно атмосфера в салоне резко изменилась. Разговор о машинах стих. Серхио, сделав большой глоток из своего стакана, откинулся на спинку дивана, и его лицо приняло задумчивое, слегка напряженное выражение.

- Слушай, Макс, - начал Перес, и его голос прозвучал чуть громче обычного, перекрывая гул самолета. - Пока мы наедине... ну, почти наедине. Сегодня на Уимблдоне Эстебан закинул одну тему. Говорит, интернет просто разрывается от слухов.

Джордж перестал дышать. Он почувствовал, как Кими рядом с ним тоже напрягся, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Время в салоне словно замедлило свой бег.

- Каких еще слухов? - Макс лениво приподнял бровь, глядя на Серхио поверх кромки своего стакана.

- О тайной свадьбе, - прямолинейно выпалил Чеко. Его темные глаза впились в лицо Ферстаппена, пытаясь уловить малейшую ложь. - Кто-то пустил пулю, что один из пилотов собирается жениться в конце года. Втайне ото всех. И все стрелки сходятся на тебе. Говорят, что ты засел в Британии после гонки не просто так. Что у тебя там появилась девушка. Британка. И что ты скрываешь ее от прессы, потому что всё слишком серьезно.

Серхио сделал короткую паузу, его голос дрогнул, выдав ту боль, которую он так тщательно пытался скрыть под маской дружеского любопытства.

- Скажи мне честно, Макс. Это ты? У тебя действительно появилась девушка, и мы скоро будем гулять на тайной свадьбе?

В салоне повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как лед тихо позвякивает в стакане Переса. Джордж закрыл глаза. Вот оно. Момент истины. Сейчас Макс всё отрицает, скажет, что это бред, и, возможно, придумает какую-нибудь правдоподобную ложь, чтобы защитить их секрет.

Но Макс
никогда не искал легких путей.
Голландец медленно опустил стакан на небольшой столик перед диваном. Выражение его лица оставалось абсолютно непроницаемым, каменным. Он посмотрел на Серхио, затем его взгляд скользнул в сторону, и на одну, бесконечно долгую, мучительную секунду его ледяные глаза встретились с глазами Джорджа.

В этом коротком, украденном взгляде Макса была целая вселенная. Там было лукавство, дикое, первобытное собственничество, обещание и непреклонная, жестокая правда. Это был взгляд хищника, который смотрит на свою добычу и говорит: «Слушай внимательно. Это для тебя»

Макс перевел взгляд обратно на напряженного мексиканца и усмехнулся.

- Эстебан, как всегда, собирает сплетни, - голос Макса прозвучал ровно, но в нем появились те самые низкие, вибрирующие нотки, от которых у Джорджа по спине побежали мурашки. - Нет у меня никакой девушки, Чеко. И никогда не было никакой британской подружки. Журналисты могут идти к черту со своими фантазиями.

Серхио заметно выдохнул. Плечи мексиканца расслабились, напряжение, сковывавшее его последние минуты, начало спадать.

- Значит, свободен, как ветер? - с легкой, почти заигрывающей улыбкой спросил Чеко.

- Я этого не говорил, - резко, как удар хлыста, оборвал его Макс.

В салоне снова повисла тишина. Макс откинулся на спинку дивана, раскинув руки по спинке, занимая собой как можно больше пространства. Он снова посмотрел на Переса, но говорил он так, чтобы каждое слово чеканилось в мозгу британца, сидящего напротив.

- Девушки у меня нет. Но это не значит, что мое сердце свободно. Я тайно, до гребаного безумия сохну по одному человеку, - произнес Макс. Его голос был пропитан такой густой, обжигающей откровенностью, что воздух в салоне стал тяжелым. - И это длится уже какое-то время. Но это не я собираюсь жениться. Если бы я нашел того, с кем захотел бы связать свою жизнь навсегда... клянусь, Чеко, я бы не стал устраивать из этого тайные чаты и прятаться по углам. Я бы собрал всех своих друзей, закатил самую громкую вечеринку в Монако и орал бы об этом на каждом углу, чтобы весь мир знал, кому этот человек принадлежит. Я не играю в тайные свадьбы.

Эти слова обрушились на Джорджа, как тонна кирпичей. Его сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, разгоняя по венам горячую, пульсирующую кровь. «Сохнет по одному человеку».

Это было признание. Завуалированное, скрытое под слоями лжи для окружающих, но кристально ясное для них двоих. Макс только что признался ему в своих чувствах прямо на глазах у своего бывшего напарника и юного итальянца. Джордж почувствовал, как в груди разливается невероятное, окрыляющее тепло, вытесняя первобытный страх. Слух о свадьбе был просто пустышкой. Макс не предавал его.

Перес, услышав ответ, окончательно успокоился. Его мозг, затуманенный собственными чувствами, ухватился лишь за главное свадьбы не будет, девушки нет, а абстрактные слова о ком-то там мексиканец предпочел пропустить мимо ушей, списав на попытку Макса набить себе цену. Серхио улыбнулся, его глаза снова заблестели, и он, окончательно расслабившись, потянулся к Максу, шутливо толкая его плечом в плечо.

- Ну слава богу, а то я уже думал, придется срочно искать тебе в подарок сервиз, - рассмеялся Чеко, и его рука, как бы в порыве веселья, легла на бедро Макса, задержавшись там дольше, чем позволяли рамки приличия.

Облегчение Джорджа мгновенно испарилось, сменившись новым, еще более яростным приступом ревности. Да, он знал, что Макс любит его, слышал признание. Но черт возьми, этот мексиканец прямо сейчас трогал его парня! Британцу стоило титанических усилий воли, чтобы не сорваться с места, не преодолеть те пару метров, разделявших их, и не отбросить руку Переса прочь. Он вцепился в подлокотники своего кресла так сильно, что ногти впились в мягкую кожу. Его лицо превратилось в непроницаемую маску из британского льда, но за темными стеклами очков, которые он так и не снял, бушевал настоящий шторм. Джордж заставил себя смотреть в иллюминатор, на чернеющее ночное небо, лишь бы не видеть эту картину, сдерживаясь из последних сил.

А вот Антонелли был совершенно другим. Юный итальянец не умел носить маски, скрывать эмоции под слоями корпоративного этикета. Его лицо было как открытая книга, написанная крупным шрифтом. И сейчас на страницах этой книги большими красными буквами было написано: «МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ».

Каждый раз, когда Серхио, увлеченный разговором, наклонялся к Максу, когда его рука «случайно» касалась плеча или колена голландца, Кими реагировал с грацией обиженного подростка. Он громко, театрально вздыхал, закатывал глаза к потолку, начинал демонстративно ерзать в кресле и скрещивал руки на груди, бросая на мексиканца такие уничтожающие, полные праведного гнева взгляды, что, если бы взгляды могли убивать, от Переса осталась бы только горстка пепла на ковре джета.

Это было так по-детски, так наивно и прозрачно, что в любой другой ситуации Джордж рассмеялся бы в голос. Кими защищал их. "Сын", который свято верил в свой придуманный «шип», сейчас выступал в роли верного стража, отгоняя непрошеного гостя от идеальной пары. И эта нелепая, абсурдная поддержка итальянского мальчишки парадоксальным образом помогала Джорджу не сойти с ума от собственной ревности.

Остаток полета прошел в этой странной, изматывающей динамике. Макс и Чеко продолжали болтать, мексиканец продолжал нарушать личные границы, Кими продолжал бросать на него испепеляющие взгляды, а Джордж сидел в эпицентре этого безумия, сгорая заживо от смеси любви, ревности и необходимости держать лицо.
Когда шасси коснулись бетонки аэропорта Ниццы Лазурный Берег, в салоне наконец-то повисла тишина облегчения. Ночная духота Ривьеры ворвалась в салон, как только открылась дверь. Прощание было быстрым и скомканным. За ними уже приехали разные машины.

Чеко, прощаясь с Максом, снова обнял его, на этот раз еще крепче, и тихо сказал что-то на ухо, от чего Джордж скрипнул зубами. Кими, выбегая из самолета, бросил на Переса последний, презрительный взгляд, а затем подбежал к Джорджу и, встав на цыпочки, крепко обнял его, шепнув: «Всё будет хорошо».

Джордж и Макс обменялись лишь сухими, дежурными кивками, предназначенными для посторонних глаз. Никаких прикосновений или слов. Их пути разошлись у трапа.

Спустя час Джордж переступил порог своего пентхауса в Монако. В квартире стояла мертвая, звенящая тишина. Он не стал включать свет. Пройдя в гостиную, он рухнул на огромный диван, прямо в уимблдонском костюме, не в силах даже ослабить узел галстука. Физическое истощение навалилось на него тяжелой бетонной плитой.

Да, он успокоился насчет сплетен. Свадьбы не будет, девушки не существует. Слова Макса, произнесенные в самолете, бальзамом пролились на его израненное сомнениями сердце. Но этот бальзам не мог заглушить тупую, ноющую боль от увиденного. Близкие отношения Чеко и Макса, та легкость, с которой мексиканец прикасался к голландцу, свобода, которая была им недоступна, всё это грызло его изнутри. Джордж сидел в темноте, растерянный, расстроенный и невероятно одинокий.

Внезапно тишину квартиры разорвал звук вибрирующего телефона. Не основного, рабочего, а того самого секретного серого айфона, спрятанного во внутреннем кармане пиджака.

Джордж достал его. На светящемся экране в темноте горели уведомления от «Милли».
«Ангел, ты дома?»
«Ответь. Что происходит?»
«Что случилось? Ты сидел с таким лицом, будто я убил твою любимую собаку. Чеко не сказал ничего такого. Я же объяснил про эту гребаную свадьбу. Скажи мне, что не так?»

Макс терялся в догадках. Его аналитический ум, способный просчитать стратегию гонки на пятьдесят кругов вперед, давал сбой, когда дело касалось человеческих эмоций, тонких материй и чужой ревности. Он не замечал влюбленности Переса, не видел в его прикосновениях ничего, кроме дружеского похлопывания, и теперь искренне не понимал, почему его британец снова закрылся в своей раковине.

Джордж смотрел на мерцающие строчки текста. В нем боролись два желания. Одно, позвонить Максу прямо сейчас, накричать на него, высказать всё, что он думает о его друге, потребовать, чтобы тот больше никогда не смел к нему прикасаться. Другое, гордое, британское, то самое, которое не позволяло ему показаться слабым, ревнивым и уязвимым.

Он лежал в темноте, слушая гул ночного Монако за окном. Пальцы дрожали над виртуальной клавиатурой. Джордж глубоко вдохнул, закрыл глаза, собирая воедино осколки своей выдержки, и, поддавшись самой токсичной и самой древней защитной реакции в истории человечества, набрал ответ.

«Все в порядке».
Он нажал «Отправить», заблокировал экран и бросил телефон на соседнюю подушку, зная, что эти три коротких слова принесут Максу гораздо больше мучений, чем любая истерика.